Глава 8
Спальня была погружена в полумрак, нарушаемый только призрачным светом города за окном. Воздух висел тяжело, пропитанный дорогим мужским парфюмом и... напряженным молчанием. Чон Чонгук лежал на спине, руки за головой, глядя в темный потолок. Он слышал, как она осторожно переворачивается на бок, чувствовал ее взгляд на своей профилированной скуле. Он ждал. Ждал, когда она уснет, или отвернется, или смирится.
Но она не смирилась. Осторожно, как будто боялась спугнуть дикого зверя, она придвинулась ближе. Ее теплое, легкое тело прижалось к его боку. Потом ее рука – тонкая, дрожащая чуть заметно – обвила его торс поверх шелковой пижамы. Объятие. Неловкое, робкое, но настоящее. Ее дыхание стало чуть чаще, теплая струйка воздуха коснулась его плеча.
–Чонгука-а... – ее шепот был едва слышен, но в тишине прозвучал как колокол. – Поцелуй меня... Пожалуйста. Хотя бы раз... нежно. – В голосе была мольба, смешанная со стыдом за эту просьбу, с отчаянной надеждой, проросшей сквозь лед его безразличия после разговора за ужином.
Он не шелохнулся. Не повернул головы. Его сердце, закованное в лед, резко и болезненно сжалось. Нежность. Это слово было чужим в его лексиконе. Оно пахло слабостью, уязвимостью, всем тем, что он изгнал из своей жизни давным-давно. Воспоминания о ее боли в брачную ночь, о слезах утром, о ее скучающих глазах за ужином – все это нахлынуло, смешалось с раздражением. Зачем? Зачем ей это? Разве статуса, безопасности, материальных благ недостаточно?
Он игнорировал. Сделал вид, что не слышит. Дышал ровно, глубоко, имитируя сон. Его тело под ее рукой было напряженным, как струна, но неподвижным. Камень.
Она ждала. Секунду. Две. Пять. Он чувствовал, как ее надежда тает, как дрожь в руке усиливается. Как ее дыхание сбивается. Она не отдернула руку. Не отодвинулась. Она просто... прижалась щекой к его плечу. Молча. Теплая влага ее слезы пропитала тонкий шелк его пижамы. Она не рыдала. Просто плакала тихо, почти беззвучно, в его объятиях, которые не были объятиями. В его присутствии, которое было хуже одиночества.
Он не пошевелился. Не обнял. Не поцеловал. Не сказал ни слова. Просто лежал, глядя в темноту, чувствуя жар ее щеки и холод собственного сердца. Ее слеза жгла его кожу сквозь ткань сильнее любого кислоты. Но он не сдавался. Нежность – это дверь, которую он не мог позволить себе открыть. Ни для кого. Особенно для нее.
Через долгие, мучительные минуты ее дыхание выровнялось, став тихим и прерывистым – она уснула, истощенная горем и унижением. Ее рука все еще лежала на нем, легкая, как перо. Он осторожно, с невероятной медлительностью, высвободился из ее хрупких объятий. Перевернулся на другой бок, спиной к ней. Его лицо в темноте исказила гримаса невыносимой тяжести. Он сжал кулаки под одеялом, ногти впились в ладони. Физическая боль была проще. Понятнее.
Он не спал до рассвета. Лежал и слушал ее тихое дыхание. И думал о розах, которым нужен специфический pH почвы. И о французском языке. И о книгах по садоводству, которые заказал. Логика. Порядок. Контроль. Это был его язык. Единственный, на котором он умел говорить. Нежность была для него иностранным диалектом, звуки которого резали слух и вызывали панику. Игнорирование было его щитом. Единственной защитой от этой хрупкой, требовательной надежды, что спала рядом, все еще пахнувшая слезами. Завтра придет новый учитель. Она будет занята. И, возможно, забудет просить о невозможном. Так было лучше. Для них обоих. Так он повторял себе снова и снова, пока первые лучи солнца не окрасили горизонт в кроваво-красный цвет.