Глава 7
Вечер опустился над пентхаусом, как тяжелый бархатный полог. Воздух был стерильно чистым, прохладным от кондиционера, и мертвым. Чонса сидела у панорамного окна, глядя, как зажигаются огни Сеула – миллионы чужих жизней, кипящих вдали. Ее день был длинным и пустым. Она пыталась читать – купленные по приказу Чонгука дорогие книги в кожаном переплете пылились на полке, слова не цепляли. Пыталась заговорить с охранником у лифта – молодой парень с каменным лицом лишь вежливо поклонился: «Извините, мадам, мне запрещено разговаривать». Она видела, как его глаза метнулись в сторону камеры. Запрещено. Приказ.
Уборщица, хмурая женщина в униформе, вытирала пыль с древней китайской вазы. Чонса робко спросила о цветке в саду на террасе.
– Это же камелия? Они цветут зимой?
Женщина вздохнула, раздраженно тряхнула тряпкой.
– Не знаю, мадам. Моя работа – чистить. Цветы – садовнику. – И отвернулась, демонстративно сосредоточившись на вазе. Взгляд ее скользнул по Чонсе – обуза. Лишняя работа. Еще одна безделушка в доме хозяина, которую надо обходить.
Чонса сжалась внутри. Она была призраком в собственном доме. Невидимой. Ненужной. Тишина звенела в ушах громче любого шума. Она ловила себя на том, что говорит вслух с попугаем в золоченой клетке (подарок отца на свадьбу), но даже птица молчала, уставившись на нее черными бусинками глаз.
Он вернулся поздно. Шаги в прихожей были резкими, отрывистыми. Сбросил ключи, пиджак – все с привычной, бездушной эффективностью. Когда он вошел в столовую, где она сидела за огромным пустым столом, ожидая ужина (один, как всегда), его взгляд скользнул по ней. Мимоходом. Но в этот раз... задержался. Он заметил, как она вздрогнула от его появления, как ее пальцы нервно сжали край скатерти. Как ее глаза, огромные и темные, отражали ту самую звенящую пустоту комнаты.
Ужин подали в тишине. Два прибора на огромной столешнице из черного мрамора. Дорогие блюда – трюфельная паста, стейк из мраморной говядины, но на вкус как пепел. Чонса ковыряла вилкой в тарелке, чувствуя его взгляд на себе. Он не ел. Сидел, откинувшись на спинку стула, пальцы барабанили по полированной поверхности. Его лицо было усталым, с тенью чего-то, что она не могла прочесть. Раздражение? Досада?
– Скучно? – Его голос разорвал тишину, как нож. Сухой, без интонации. Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен куда-то в темное окно, но вопрос висел в воздухе, острый и неожиданный. Он заговорил первым. По своей инициативе. Впервые с момента... с момента утра после той ночи.
Чонса вздрогнула, уронив вилку. Звон металла о фарфор прозвучал оглушительно. Ее сердце забилось как птица в клетке.
– Я... – голос сорвался. Она сглотнула, пытаясь собраться. – Да. Очень. Здесь... так тихо. И... ни с кем нельзя поговорить. – Она посмотрела на него, ища в его каменном профиле хоть каплю понимания. – Я мечтала... – начала она вдруг, робко, но с внезапной жаждой выговориться. – Мечтала о маленькой библиотеке. С теплым светом и старыми книгами, пахнущими пылью. Или о садике на балконе... выращивать розы. Или хотя бы мяту для чая... – Она говорила быстро, слова лились рекой, окрашенные наивной, тлеющей надеждой. Может, он поймет? Может, разрешит?
Он слушал. Не поворачиваясь. Пальцы перестали барабанить. Когда она замолчала, выдохнув, в комнате повисла еще более гнетущая тишина. Он медленно повернул голову. Его глаза, холодные и аналитические, встретились с ее полными мольбы и ожидания.
– Розы требуют специфического pH почвы и постоянного ухода против тли, – произнес он ровно. Его голос был лишен насмешки, это была просто констатация факта. Сухого, безжизненного. – А библиотека... бесполезная трата пространства в этой локации. Электронные носители эффективнее. – Он отхлебнул воды из хрустального бокала. Игнор. Полный и окончательный. Ее мечты, ее попытка достучаться – разбились о стену его прагматизма.
Чонса опустила глаза. Тепло надежды сменилось ледяным стыдом и обидой. Конечно. Что она ожидала? Она снова взяла вилку, механически ткнула в остывший стейк. Еда встала комом в горле.
Но он не замолчал. Он снова заговорил. Все так же ровно, глядя не на нее, а поверх ее головы, будто отдавая распоряжение подчиненному.
– Тебе нужны занятия. – Он отрезал. – Бесцельное времяпрепровождение снижает когнитивные функции и приводит к деструктивным мыслям. – Он поставил бокал. – Завтра с утра приведут преподавателя. Французский или история искусств. Выбери. Или оба. – Он встал, отодвинув стул. Его взгляд скользнул по ее опущенной голове, по сжатым пальцам на вилке. – И... – он сделал едва заметную паузу, – книги по садоводству. Хорошие. Закажут. Если уж так хочется копаться в земле. – Последние слова прозвучали почти как уступка. Сухая, минимальная, но уступка.
Он развернулся и вышел из столовой, не оглядываясь. Его шаги затихли в коридоре.
Чонса сидела, застывшая. Слезы жгли глаза, но они были другими. Не от отчаяния. От потрясения. Он заметил. Он увидел ее скуку, ее одиночество. Он проигнорировал ее мечты, но... предложил решение. Пусть диктаторское, пусть продиктованное холодной логикой, а не заботой. Но он заговорил. И заказал книги. По садоводству. Он запомнил.
Она медленно подняла руку, коснулась щеки. Она не плакала. Она почти... улыбалась. Сквозь обиду, сквозь унижение. Это было крошечное, едва заметное движение ледника. Но оно было. Он заговорил. И в его словах, в этой сухой заботе о ее «когнитивных функциях», в заказе книг о розах, которые «требуют специфического pH почвы», она уловила что-то. Очень далекое, очень спрятанное. Но реальное. Начало.