Глава 5
Утро ворвалось в спальню сквозь панорамные окна, холодное и безжалостное. Каждый луч света бил по глазам, как иглой. Чонса попыталась пошевелиться под тяжелым шелковым одеялом – и замерла, стиснув зубы от острой, рвущей боли внизу живота. Как будто там все еще был он, грубый и чуждый. Сесть? Мысль об этом вызвала волну тошноты. Она осторожно перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Слезы выступили сами собой – от унижения, от физической муки, от полной беспомощности.
Он проснулся не сразу. Чон Чонгук лежал на спине, одна рука закинута за голову, лицо в свете дня казалось еще более резким, бледным под загаром. Похмелье висело над ним почти осязаемой тенью. Он открыл глаза – сначала мутные, потом фокус резко вернулся. Его взгляд скользнул по ее сжавшейся фигуре, по ее лицу, мокрому от слез. Ни тени сожаления или нежности. Только холодная оценка. Он заметил, как она буквально скулит от боли при попытке сдвинуться.
– Не двигайся, – его голос был хриплым, как наждачная бумага, но команда прозвучала четко. Он резко сел на край кровати, потянулся к телефону на прикроватной тумбе из черного дерева. Набрал номер одним движением.
– Доктор Ким. Немедленно. В спальню. – Ни приветствия, ни объяснений. Просто приказ. Он бросил трубку, не дожидаясь ответа. Потом встал, голый, не обращая внимания на ее смущенный взгляд, и направился в ванную. Через несколько минут вернулся, уже в черных шелковых брюках, с мокрыми от умывания волосами. Лицо было вымыто, но в глазах оставалась тяжесть и... раздражение? На себя? На нее? На ситуацию?
Доктор Ким, пожилой мужчина с безупречными манерами и ничего не выражающим лицом, появился быстро, с чемоданчиком. Чон Чонгук жестом указал на кровать:
– Осмотрите ее. Там... повреждения. Она не может нормально двигаться.
Его тон был сухим, деловым, но в словах "повреждения" и "не может нормально двигаться" прозвучала какая-то сдавленная ярость. Не к ней. К самому факту слабости, боли. К тому, что его действие (бездействие? пьяная жестокость?) привело к таким последствиям.
Доктор Ким кивнул, подошел к кровати.
– Кан-сси, разрешите? – его голос был мягким, профессиональным. Чонса, пылая от стыда, кивнула, закрыв глаза. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Осмотр был быстрым, но тщательным и очень болезненным. Каждое прикосновение заставляло ее вскрикивать или сдерживать рыдания. Она видела, как доктор обменялся с Чонгуком красноречивым взглядом, полным понимания и скрытого осуждения. Шепотом доктор что-то сказал ему о "значительных разрывах", "воспалении", "строгом покое".
– Укол обезболивающего и противовоспалительное, – громко объявил доктор, доставая шприц. – И полный постельный режим минимум три дня. Никаких нагрузок. Никаких... контактов. – Он подчеркнул последнее слово, бросая осторожный взгляд на Чона.
Тот стоял у окна, спиной к ним, глядя на город. Его плечи были напряжены под тонкой тканью рубашки, которую он успел надеть. Он не обернулся, не ответил. Просто молчал. Когда доктор сделал укол (облегчение было почти мгновенным, боль сменилась тупой тяжестью) и ушел, оставив лекарства и инструкции, в комнате повисла гнетущая тишина.
Чонса лежала, стараясь дышать ровно, чувствуя, как боль отступает под действием лекарства, но стыд и унижение жгли изнутри. Он медленно повернулся. Его лицо было непроницаемой маской. Он подошел к мини-бару, налил себе стакан ледяной воды, выпил залпом. Потом, не глядя на нее, налил еще один стакан и... поставил его вместе с таблеткой обезболивающего на ее тумбочку. Без слов. Без прикосновений.
– Не вставай, – бросил он через плечо, уже направляясь к выходу из спальни. – Тебя будут обслуживать. Еду принесут. – Его голос был ровным, лишенным эмоций. Ни извинений, ни упреков. Только холодное обеспечение базовых потребностей. Как для ценной, но поврежденной вещи.
Дверь закрылась за ним. Чонса осталась одна в огромной, холодной спальне. Боль в теле притупилась, но боль в душе разгоралась с новой силой. Он вызвал врача. Он обеспечил уход. Он... поставил ей стакан воды. Это была капля внимания в пустыне его безразличия. И почему-то именно эта капля заставила новые, горькие слезы покатиться по ее щекам. Она потянулась к стакану, ее пальцы дрожали. Он был холодным. Как его руки вчера, когда он мыл ее. Как его взгляд сегодня. Но она выпила воду и проглотила таблетку, глядя в закрытую дверь. Он позаботился. Пусть так. Пусть по-своему. Это было больше, чем она осмеливалась надеяться после той ночи. И в этой жалкой крохе "больше" таилась опасная, ранящая надежда.