10
«Последний день мая, чей тёплый ветер щекотает кожу. Всё будет хорошо, я обещаю...»
***
Льющиеся слёзы на минуту останавливает входящий звонок на телефон, на который парень машинально отвечает.
- Я слушаю.
- Ало, Кристофер? - это был голос Чонина. Точно обеспокоенный голос.
- У трубки.
- Я весь день до Чанбина дозвониться не могу. Он где?
Молчание в ответ. Долгое. Он старается сообразить, что ответить. А стоит ли вообще это делать? Рука около уха дрожала, и по щекам снова покатились холодные слёзы. Молчание могло бы длиться целую вечность, если бы Чонин не перестал вслушиваться в нервное дыхание того, что по ту сторону, шорохи и скрипы дверей на заднем фоне, которые пугали больше всего. Он прервал его, озвучив свои мысли.
- Только не говори, что вы снова поссорились, и ты его довёл до того состояния, что он чуть ли не в депрессии. Если так - убью, скотину. Мне не хочется приезжать к вам из другого города чтобы мирить вас снова.
- Мне сказать правду? - осторожно спросил он.
- А зачем мне нужно знать ложь? Конечно правду! А ну, говори!
- Его забрали в больницу.
Стук сердец обоих под рёбрами. Через трубку было слышно, как тот со всей дури рухнул на пол.
- Что случилось?
Старший сомневается, что прямо сейчас ему стоит узнать, что стало причиной для того, чтобы его брата обязали лечь на больничную койку и вставить капельницы в вены.
- Всю прошлую ночь жаловался, что голова будто на две части раскалывается. Давление подскочило. Таблетки, что указал врач пить в экстренных случаях, от слова совсем не помогали ещё с самого утра. Пришлось вызвать скорую. Его увезли... Ты не волнуйся, Чонин. Всё хорошо... - голос был уставшим, обеспокоенным и сонным. Явно всю ночь не спал, проводя время с ним в палате.
Не волноваться? Он сам-то слышит, что говорит? После «не волнуйся» волнение явно не получится утешить. Точно всё не хорошо. Всё плохо. Он хватает стеклянный стакан, наливает в него проточную воду из под крана и начинает быстро и нервно её пить.
- Ты шутишь? Скажи, что шутишь... Ты вообще где?
- В больнице, в коридоре.
- То есть, ты всё это время был с ним? - цифра часов, которую, возможно, он пробыл в этом мрачном здании, приводит его в откровенный шок.
- Не важно. Собирай необходимые вещи на первое время и сейчас же едь ко мне. У меня жить пока что будешь. Боюсь я тебя одного оставлять в пустой квартире в чужом другом городе на таком расстоянии. А дальше посмотрим, что и как будет. Судьба решит. Сейчас же едешь ко мне, Чонин. Слышишь?
Кидая мокрый стакан в раковину, он разбивается. Утро началось не с чашечки кофе, а с очень плохих новостей. Он старался успокоиться, убеждая себя, что Чанбин полежит в больнице всего недельку, чтобы врачи смогли наблюдать за его состоянием. Всего лишь неделя. Его полечат, а потом он вернётся домой и продолжит свою жизнь, как ни в чём не бывало. С ним правда абсолютно всё хорошо. Кристофер просто врёт.
- Объясни, как он?
- Он весь бледнющий, парень... - он вздыхает. - Я боюсь на него даже смотреть. Он как мертвец, Чонин, - вздохи учащались. Он плачет, это точно не иллюзия. Ему не кажется. - Врачи сказали, что всё... это конец. Бороться за его жизнь уже нет смысла. Всё бесполезно. Говорят, что Чанбин слишком поздно начал лечение.
Вот чёрт.
- Он умрёт? - в сердце будто вонзили нож. Слёзы теперь невозможно контролировать. Они просто льются из его стеклянных глаз, а из рта вырываются болезненные стоны.
- Так, ты там не плачь давай. Собирай вещи, приезжай ко мне, - лучше ли ему? Нельзя сказать. На глазах Кристофера почти умирал его любимый человек, а он ничего не мог сделать. Он не знал, какие таблетки будут эффектнее и смогут утешить его боль, что чувствовал он в эту ночь.
Он задыхался в слезах, бессильно сжимая телефон в руках. Хотел что-то сказать в ответ старшему, огрызнуться ему, нагрубить. А получались только отрывки слов, но и их он произносил с трудом.
- Успокаивайся. Я понимаю, тебе так же плохо, как и мне. Но это не повод обрывать жизнь прямо сейчас. Будем вместе, поговорим о том, что болит.
- Буду у тебя через два часа, - собрался Чонин с силами, быстро протараторив себе под нос и отключившись от звонка.
***
- Дома с тобой обниматься хочу, а не всё вот это, - фыркает и усаживается на подоконник.
Вид из окна палаты падал на печальные здания, которые тоже являлись корпусами больницы. Серое небо накрывало их, делая ещё мрачнее. Между ними текли серые асфальтированные дороги, по которым к приёмному отделению пробирались скорые помощи, унося в свои недра чьи-то страдания. Вой их сирен, пронзительный и надрывный, разрывал тишину, напоминая о хрупкости человеческого существования. Эту картину лишь смягчали и делали ярче растушие деревья под окнами и детские рисунки на асфальте за серым забором. На газонах, скудно поросших травой, цветут неприхотливые цветы. Жёлтые одуванчики, словно маленькие солнышки, пытаются разогнать серую мглу. На ветвях заливаются трелями воробьи, напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.
- Ты хоть что-нибудь кушал?
- Только печеньки, - вздыхает Чанбин и опускает взгляд на пол.
- Печеньки? И всё? Почему так мало?
А аппетита совсем не было. От еды даже как-то противно было. Сил практически совсем не было. Хотелось просто лежать, укрывшись одеялом с головой, и чтобы никто не трогал. Ни звука, ни света, ни вопросов. Просто тишина и темнота. Только чтобы Кристофер рядом был. Ему так спокойнее. В голове, словно старая заезженная пластинка, крутились одни и те же мысли, мрачные и безысходные. Они не давали покоя, изматывали, словно мелкие грызуны, неустанно точившие его сознание. Это не просто временная усталость или плохое настроение. Это было что-то глубже и более серьёзнее, что-то, что отравляло его жизнь и лишало её красок.
- Раз так идёт дело, то мне придётся связывать тебя и насильно пихать в тебя еду, чтобы ты был сыт, а я не беспокоился за тебя.
- Ты меня даже не связывал тогда, когда мы были дома.
- Что ты имеешь ввиду? - в ответ получает лишь ухмылку и смех. - Чёртов извращенец!
***
- Бинни...
Усаживает его на свои колени, обвивает его талию своими руками так уверенно и крепко. Запрокидывает его голову: сначала медленными движениями целует шею, а после переходит к самому желанному - губам. Сначала целует их нежно, а потом уже со стремительно нарастающей страстью. Он прижимает его к себе, словно боялся потерять его прямо сейчас. Ресницы на закрытых глазах дрожали, а осторожные касания к телу приросили гораздо больше удовольствия. Этот поцелуй сносил голову обоим, ей-богу. Так хочется оставить хотя бы один засос на его шее, но он боялся сделать это, ведь младший сейчас был таким хрупким. Да и что он врачам скажет на этот счёт? Синяк явно не заживёт так быстро. Сердце бьётся всё сильнее, пальцы зарываются в его волосах. Он тонет в этом поцелуе, хотелось целоваться вечность, если бы не собственные губы, которые имеют свойство болеть после такой страсти. После такого спасибо они точно не скажут. Предатели.
В палату заходит медсестра. Стыдное и неприличное расстояние между ними, всё это оказывается на глазах у неё. А как оправдываться? Это и так частично увидела она сама. Кристофера больше и не пускали к Чанбину. Но Кристофер не будет являться им, если не найдёт выхода даже из такой ситуации.
***
Ночью в больнице всегда была тишина, прирываемая лишь редкими аккордами боли и надежды. Флуоресцентный свет, приглушённый и безжалостный, выхватывает из темноты бледные лица спящих, застывшие маски страдания. В коридорах царит призрачная пустота, нарушаемая лишь скрипом каталок и приглушенными голосами дежурных врачей. За окном сгущается тьма. Только редкие звёзды прорываются сквозь чёрное небо, словно слабые огоньки надежды в этом страшном царстве скорби. На улице завывает ветер, словно оплакивая потерянные жизни и утраченные мечты. В палатах - свой мир, замкнутый и хрупкий. Здесь тихо, спокойно. Но под этим спокойствием скрывается тревога, надежда, страх. Каждая душа здесь ведет свою собственную битву, и ночь - время, когда эти битвы обостряются. Врачи и медсестры - ангелы-хранители этой ночи. Они неустанно бдят, проверяют показатели, раздают лекарства, поддерживают слабые огоньки жизни. В их глазах - усталость и сострадание, готовность бороться до конца за каждого пациента.
В палату с номером сто восемьдесят один пробирается бледный свет уличного фонаря, вырисовывая на потолке причудливые фигуры, напоминающие то ли тени забытых снов, то ли предвестников бессонной тоски. Он стоял у окна, наблюдая за этой мерцающей бездной и тщетно пытался укротить рой навязчивых мыслей, терзающие его ум. На улице проносились редкие машины, оставляя за собой шлейф призрачного света, сияют огни ночного города, такие чужие и далёкие, как могло казаться сейчас. Мимо ушей проносились глухие звуки, которые, лишь усиливали гнетущую тишину палаты. Хочется поскорее вернуться домой и крепко заснуть в объятиях своего тёплого одеяла и забыть все дни, проведённые в этом жутком месте. Пока что хотелось верить в то, что он вернётся отсюда. И надежды были. Хотя, они были слишком маленькими. Бессоница преследовала его. Кровать казалась жёсткой и неуютной, а подушка - комком набитой ваты, отказывающейся принимать форму его головы. Каждый шум невыносимо раздражал. Он закрывал глаза в надеждах, что наконец-то обретёт покой и заснёт, но в голове как на зло всплывали обрывки воспоминаний. Лица близких, картины прошлой жизни, каждая из которых отзывалась в сердце щемящей болью. Чанбину оставалось лишь смириться и ждать рассвета, как ждут здесь спасения от неминуемой гибели. Он знал, что эта ночь будет долгой. Слишком долгой.