12
«Мудрец под конец жизни понимает, что смерть страшна только со стороны,
для близких людей, но для себя смерти нет, и сам человек в себе как родится бессмертным, так и уходит от нас»
- М. Пришвин
***
Ночь опускалась на город, словно густой бархат, заглушая дневную суету в своих мягких складках. Фонари, словно янтарные слёзы, слабо освещали мокрый асфальт, отражая в нём призрачные силуэты прохожих. Дома, казалось, вытягивались вверх, сливаясь с тёмным небом, словно стремясь дотянуться до мерцающих звезд, что робко проглядывали сквозь пелену облаков. Редкие машины проносились по пустым улицам, оставляя за собой запах бензина и затихающий звук мотора. Из окон доносился тихий звук телевизора и приглушённая музыка, создавая ощущение, что Сеул не спит, а просто дремлет, храня свои главные секреты в собственной темноте. Редкие прохожие укутывались в тёплые кофты, в надеждах спрятаться от ночного холода. Здесь царили спокойствие и безмятежность. Но только не в палате под номером сто восемьдесят один.
Состояние за последнюю неделю значительно ухудшилось. Врачи заходили в палату, спрашивали о самочувствии, кивали головами и лишь клали на тумбочку рядом с больничной койкой какие-то таблетки. Он послушно глотал их, запивая водой из графина, хотя и не понимал, от чего они должны были помочь. Боли стали непрекращающимися, тупыми, словно кто-то постоянно давил изнутри. Заснуть было невозможно. В палате стояла тишина, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры. За окном шумел город, кипела жизнь, но здесь, в этом маленьком замкнутом пространстве, время словно остановилось. Собственное тело ощущалось чужим, непослушным механизмом, который отказывался функционировать должным образом. В голове мелькали обрывки всех воспоминаний. В особенности счастливые моменты с теми, кого он назвал своей семьёй - Кристофер, Чонин и сам он, Чанбин. Он лежал, прикованный к кровати, и ждал. Ждал, сам не зная чего. То ли облегчения, то ли завершения. Ждал, когда писк аппаратуры превратится в тишину, когда врачи перестанут заходить в палату, когда таблетки останутся нетронутыми на тумбочке. Ждал конца, который неумолимо приближался, словно тень, постепенно поглощающая свет.
Кристофер был готов сорваться с места и при любых обстоятельствах и поехать в больницу, если поступит хоть один звонок от врачей. Бросить всю работу для того, чтобы быть рядом с любимым, когда ему плохо. Быть рядом, когда слёзы снова текут от боли, когда в бессильных руках снова торчат непонятные трубки. Врачи приняли итоговое решение: проведут операцию. Вернётся ли он после неё живой? Неизвестно. Теперь он жил в постоянном напряжении, словно натянутая струна, готовый в любой момент издать тревожный звук. Чувствовал себя беспомощным перед лицом его болезни, бессильным изменить ситуацию. Вечера были самыми тяжелыми. Тишина квартиры давила на него, напоминая об одиночестве и о том, что он не может быть рядом с ним. Набирал его номер - в ответ холодный голос автоответчика. Писал ему сообщения, полные любви и поддержки - игнор. Сил не было что бы просто написать какой-то текст на телефоне, не было сил просто говорить, что делал с трудом. Иногда он просто сидел у окна, глядя на ночной город, и мечтал о том дне, когда он вернётся домой. О том дне, когда они снова будут вместе, здоровые и счастливые. Парень представлял, как они будут гулять по парку, держась за руки, как будут смеяться и разговаривать обо всём на свете. Ждал, надеялся, любил. А чего он ждал? На что он надеялся? Всё равно это его последний день. Риск смерти был огромным.
Чонин держал его худющую руку в своей. Кожа была холодной, прозрачной. Кажись, холоднее Северного Ледовитого океана. Глаза, когда-то лучистые и наполненные жизнью, теперь тусклые, в них плескалась лишь самая слабая искра узнавания.
- После моей смерти найди себе девушку наконец-то. Мне всегда надоедало то, что ты вечно по клубам ходишь в поисках кого-то для себя, - пытается улыбнутся - не получается. Сил не хватает.
В ответ он получил только кивок. Не хочет уходить, но пора. Операция начнётся совсем скоро. Глаза слезятся, а слёзы не текут. Напоследок Чанбин целует его в висок.
- Прощай... - еле как проговаривает он перед тем, как выйти из палаты.
- К тебе у меня те же самые просьбы, - хрипит, улыбаться больно, но делает это.
- Какие к чёрту пожелания, Бинни? - подходит к нему, садится на корточки перед ним, кладя руку на его колено. Слёзы текут ручьями по щекам. Их больше, казалось, нельзя было контролировать.
- Ну, как же... Будь счастливым, найди себе другого или... другую. Не страдай от одиночества. Найди того, кого ты будешь любить больше, чем меня.
- Я никого больше не полюблю так, как люблю тебя.
- Любимый, это ты только сейчас так думаешь.
- Я уверен в этом. Ты только не переживай, операция пройдёт успешно, ты выживешь. Не надо хоронить себя раньше времени, - надежды никогда не были лишними. А стоит ли надеяться, когда и так знаешь, что выжить он не сможет?
- Ничего не пройдёт успешно, Крис.
Приподнимается, обнимает его, утыкается в грудь. Плачет. Хочет спасти его, хочет уберечь от смерти. Хочет рыдать навзрыд, хочет кричать от беспомощности и безвыходности. Всю жизнь думал, что плачут только слабаки. Мог ли он понять их горе? Только сейчас осознаёт, что такое боль. Хочет быть с ним во время операции, держать его руку и успокаивать своими тихими словами. Слёзы были от боли, слёзы были от страха. Внутри всё ломается, обрушается, что делает невыносимо больно. Вера в лучшее, надежда на спасение - всё это уходит, оставляя лишь горький привкус поражения. Он сам проиграл войну с его болезнью.
- Не уходи, Бинни... - хнычет, еле как проговаривает сквозь слёзы. - Забери меня с собой, пожалуйста. Я же здесь без тебя с ума сойду, я не выживу... Кто угодно, но не ты...
- Кристофер, прекращай! Так нельзя! Все мы в конце умираем, здесь нет ничего необычного. Мой конец сейчас, а твой ещё не скоро. Ты должен жить, ты должен прожить долго, - а у Чанбина у самого сердце разрывается на части от боли. Он никогда не видел, чтобы его партнёр ревел так. Невыносимо больно смотреть на эту картину. Он сам надеялся на то, что продолжит свою жизнь, но врачи внушили ему, что именно сегодня настанет его последний день при жизни. - Исполни нашу с тобой мечту, слетай в Японию. Чудесная страна... Обещаешь, что когда я умру, ты придёшь на тот обрыв и будешь наблюдать за моим закатом?
- Обещаю, - нет, нет, нет.... Он не хочет признавать то, что он умрёт. Он будет жив, он выживет. Есть же шанс на это. Нельзя думать о плохом. Врачи спасут его. Он продолжит свою жизнь. - Бинни... Бинни...
Кристофер встаёт, прикосается своими холодными руками к его бледнющей шее и аккуратно дотрагивается до его губ, боясь навредить ему своими касаниями. Они были холодными и сухими, но в этом прикосновении всё ещё оставалась страсть, несмотря на бессильность обоих. Чанбин обнимает его крепче, словно боялся потерять его прямо сейчас. В этом поцелуе, казалось, были все их совместные воспоминания: первая встреча, первые признания, первый поцелуй и все годы, которые прожили вместе. Снова и снова пробовал на вкус его губы, как будто никогда не делал этого ранее. Помнит все их надежды и желания, а теперь все они разбились как хрустальный стакан. Не хочет отстраняться от него. Может, хоть так он сможет уберечь его от смерти. Хочет вечно целовать его, ведь больше не сможет этого сделать. К большому сожалению, это был их последний поцелуй в жизни.
- А теперь иди, дорогой. Ты не должен здесь оставаться. Проживи эту жизнь счастливо! Удачи тебе!
***
Больница возвырашалась над суетой ночного города. Большие окна, подобно глазам, смотрят на мир с непроницаемой отстраненностью. Вокруг раскинулся ухоженный парк с вековыми деревьями. Подъездные пути оживлены движением машин скорой помощи, такси и личных автомобилей. Мелькают белые халаты врачей и медсестер, спешащих на вызовы. У главного входа всегда толпится народ: пациенты, посетители, родственники. Лица их отражают разные эмоции - надежду, тревогу, страх, облегчение. На территории расположены несколько корпусов, соединенных между собой крытыми переходами. Каждый корпус имеет свое предназначение: хирургическое отделение, терапевтическое, родильное и другие. Над каждым входом висит табличка с названием отделения, выполненная крупным шрифтом. Мигают огоньки мониторов, дежурные врачи и медсестры бдительно следят за состоянием пациентов, готовые в любой момент оказать помощь. Это место, где жизнь и смерть встречаются лицом к лицу, где борются за здоровье и возвращают надежду.
Он ходил вокруг больницы, ждал часа, когда его операция закончится. Каждый шаг отдавался гулким эхом в его голове, смешиваясь с тревожными мыслями. Он то и дело поглядывал на часы, стрелки которых, казалось, двигались с издевательской медлительностью. Ладони вспотели, а в груди поселилось чувство неопределенности. Хочется поскорее узнать, что же там, за дверями операционной? Как его состояние, что будет с ним дальше? Эти вопросы не давали покоя. А что, если всё плохо? Присаживаясь на скамейку, он машинально открывает на телефоне его фотографию. На ней он улыбается. Улыбка лучистая и счастливая. Он бережно провёл пальцем по его изображению, словно пытаясь передать ему свою любовь и поддержку сквозь время и пространство. Ему казалось, что если он будет достаточно сильно верить, то все обязательно будет хорошо.
***
Операция продолжалась несколько часов. Ослепительно яркий свет операционной резал глаза. Холодный, стерильный воздух пах антисептиками и тревогой. Руки хирурга, жилистые и сильные, двигались с отточенной точностью, словно управляемые невидимой силой. Ассистенты, словно тени, подавали инструменты, протирали пот с его лба, следили за показаниями мониторов. В воздухе витало напряжение. Время тянулось мучительно медленно. Он, казалось, не замечал ничего вокруг, он был целиком поглощен своей задачей. Его глаза, пронзительные и уставшие, внимательно следили за каждым движением.
Он чувствовал легкость, небывалую свободу от боли, сковывавшей его последние годы. Где он? Вокруг не было ни холодных стен операционной, ни масок врачей, ни зловещего звона инструментов. Только тишина и покой. Вдалеке он заметил силуэты. Они приближались, становясь всё более отчетливыми. Знакомые лица. Он чувствовал, как сознание ускользает, растворяясь в небытии. Звуки приглушились, а потом и вовсе пропали. Врачи, склонившись над телом, продолжали свою работу, не замечая, что душа уже покинула эту бренную оболочку. Мониторы пищали, показывая неуклонно падающие показатели. Борьба за жизнь была проиграна.
***
Белые стены давили своим безразличием. Тишина, нарушаемая лишь редкими приглушёнными шагами медперсонала и писком аппаратуры, казалась осязаемой, словно плотная пелена, окутывающая душу. В этом стерильном пространстве, где время текло вязко и неохотно, ожидание превращалось в мучительное испытание. Каждая минута отзывалась ударом колокола в висках. Красные цифры на электронных часах над операционной давным давно показывали далеко за три часа ночи. Взгляд цеплялся за всё, что было можно: трещина на стене, едва заметное пятно на полу, блик от лампы на стальной поверхности тележки. Всё, чтобы хоть на мгновение отвлечься от неумолимо приближающегося момента, когда дверь распахнется и в лицо ударит резкий свет, а голос что-то сообщит. Сердце замирало в предчувствии. В горле пересыхало, а пальцы судорожно сжимали подлокотник кресла. Казалось, каждая клетка тела напряжена до предела, словно натянутая струна, готовая оборваться от малейшего прикосновения. Он просто хотел, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы он смог увидеть его, прикоснуться к нему, сказать, как сильно он любит его. Он закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, найти в себе хоть каплю надежды. Верил ли он в чудо? Наверное, да. Ведь что ещё оставалось? Вера - это тонкая нить, связывающая его с реальностью, с возможностью счастливого исцеления. Он молился, шептал слова, забытые с детства, просил о милосердии и спасении. Кажется, что каждая секунда приближает либо к облегчению, либо к непоправимой трагедии. И остается только ждать, молиться и верить. Стул под собой становится неудобным, одежда - тесной. Хочется встать, пройтись, выплеснуть энергию, но ноги словно приросли к полу. Остаётся лишь смотреть на дверь с табличкой «Операционная», за которой сейчас решается чья-то судьба. Судьба его близкого человека, части его собственной жизни. С каждой минутой ощущение нереальности происходящего усиливалось. Казалось, что время остановилось, а реальность превратилась в затянувшийся кошмар. Дверь операционной открывается, из неё выходит хирург. Лицо скрыто за маской, через которую было видно, что оно не весёлое. Сердце замерло в ожидании, готовое вырваться из груди. Мир сузился до одной точки - лица этого человека, держащего в руках судьбу Кристофера. Он подходит к нему, старается не смотреть в глаза.
- Операция закончилась, - начинает он, а в горле застывают слова. - Мы сделали всё, что могли.
Он молчал, в глазах - отблеск надежды, которая вот-вот должна была разбиться о скалы реальности.
- Мне очень жаль, мы потеряли его.
Сначала - тишина. Оглушительная, страшная. Тяжёлый вздох, а после он закрывает глаза руками, которые слезились. Его не стали. Надежды были напрасны. Боль, острая и жгучая, теперь пронзала каждую клетку, не оставляя ни малейшего просвета.
- Соболезную Вам и его родственникам, - хлопает он по его плечу перед тем, как уйти и оставить его в пустом коридоре наедине со своим горем и опустошённой душой.
***
К воротам приёмного отделения каждые несколько минут подъезжали скорые помощи с мигалками и сердцеразрывающем воем сирен, заставляя погрузиться в новую волну истерики. Какие-то там четыре недели назад его точно так же доставили в больницу в два часа ночи, оказывав ему первую экстренную помощь, вставляя в бледные руки несколько трубок и капельницу. Такая же бессоная ночь, нервы, ни на минуты не сомкнутые красные сонные глаза, обеспокоенные врачи, что кружились около его палаты под номером сто восемьдесят один. Его больше нет. Со Чанбин ушёл на тот свет. Так рано. Он умер в этой чёртовой операционной в 3:37 утра. От него осталось только холодное мёртовое тело, накрытое белой тканью. Представлял, как склонялись над ним чужие лица, произносящие непонятные слова, режущие его голову, пытаясь вернуть к жизни то, что уже угасало. А он, наверное, звал его, в последней надежде, в последнем отчаянном крике, который никто не услышал. В его пустой квартире, на стенах которой всё так же будут нарисованы несколько десятков миниатюрных рисунков акриловыми маркерами и пару фраз из романов, останутся лежать несколько фото-альбомов с их совместными фотографиями, между страницами которых прячутся целые гербарии из засохших одуванчиков.
В сердце вонзили сотни копей, после чего оно треснуло на тысячи мелких кусочков, обливающиеся свежей бордовой кровью. В голове были тёплые моменты с ним, которые останутся в памяти на века, что уже, к большому сожалению, возвратить нельзя. Любовь, пронесённая через года, подошла не к самому лучшему концу. В опустошённой мёртвой душе будто бы скреблись кошки, царапая всю грудь изнутри. Жизнь потеряла смысл раз и навсегда. Она не станет прежней, если больше невозможно подойти к человеку, которого любил до потери рассудка, и обнять его так крепко, лишь бы он не смог никуда уйти от него. Всё потерянно. Завтра вместе уже не настанет. Он не успел его спасти, хотя, это сделать уже было не под силу, что делало ещё больнее и досаднее.
Бан Кристофер до конца своих дней будет винить себя за то, что ничего не мог поделать с этим и изменить судьбу своего парня, которого потерял так быстро и неожиданно. Ему было больно от мыслей, что он умер среди этих незнакомых людей, которые старались придать какой-то толк своей операции, что только погубило сердце парнишки, которое больше не бьётся. Ему было больно. Рядом не было поддержки. Лишь только звук остановки сердца на кардиомониторе. В голове вновь и вновь прокручивается момент, когда хирург вышел из операционной и сообщил ему о смерти его любимого человека. Снова и снова, словно в флешбеке. Даже если его годами готовили к его смерти, он всё же сейчас точно так же сидел в кабинете своего отца и ревел навзрыд из-за этой потери. Двадцать восьмого июня Бан Кристофер стал опять одиноким, как пару лет тому назад. Больше не к кому вернуться после работы, больше некого обнять, больше некому высказать все свои проблемы. У него больше никого нет. Только он. Теперь он сам себе на уме. Его память услужливо подбрасывала обрывки воспоминаний: его улыбка, его голос, его прикосновения. Всё это теперь - осколки разбитого зеркала, которые больно ранили его душу. Он пыталась собрать их воедино, чтобы хоть на мгновение почувствовать его присутствие, но получалось лишь ещё больнее. Руки опустились что-либо делать. Около двух часов его отец старается уговорить его выпить мятный чай, чтобы хоть как-то успокоить его, но всё напрасно. Он как упрямый баран так же закрывает лицо руками, чтобы он не видел его слёз. Он больше не видит никакого смысла жить дальше, ведь он потерялся. Эти пять лет он жил ради Чанбина и их совместной жизни, их семьи, которую собирались построить. С его приходом в его жизнь он забыл о всех проблемах и казусах, что произошли, когда он был глупым подростком. От разбитой мечты останутся крупные острые осколки, что в один миг ранили сердце, разбив его в пух и прах. Несколько лет парень бродил по пустым холодным улицам в поисках своей первой настоящей любви, чтобы в итоге потерять её раз и навсегда.
- Ты куда?
- Домой. Куда я ещё могу отправиться в пять утра? - направляется парень к выходу.
- Кристофер, ты даже не в состоянии, чтобы просто стоять. Какой домой? - он видит как он пошатывается из строны в сторону, видит его мокрое лицо от слёз.
- Пап, прекрати. Ничего со мной не случится, - фыркает перед тем, как закрыть дверь с той стороны и громко хлопнуть ею.