7
«В моих карих стеклянных глазах пустота.
Я потерял того, кто пообещал быть со мной всегда...» - Из King Of S*xuality
***
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в палитру нежных персиковых и лиловых оттенков. Он стоял у окна, наблюдая за последними лучами на верхушке зелёных деревьев. В груди росло теплое, волнующее предчувствие. Скоро. Каждый звук за окном казался предвестником его возвращения. Шум проезжающей машины, лай собаки вдалеке, смех детей на площадке. Чанбин то и дело поглядывал на часы, отсчитывая секунды до его возвращения. Каждая минута тянулась так долго и мучительно. Похоже, так могла пройти целая вечность. Хочется поскорее встретить его с работы, крепко обнять, укутаться вместе с ним в тёплый плед и лежать так всю ночь. Вспоминает все его робкие поцелуи в щёки и губы - так желает поскорее ощутить это вновь. Каждый звук, будь то тиканье часов или шелест листьев за окном, казался особенно громким в этой тишине ожидания. Он начинает придираться к каждой вещи, которая попадается на глаз: еле заметная пыль на полках, непонятные узоры на обоях, старые фотографии на шкафах. Давным давно пора убрать их. Хочет поскорее увидеть его, хочет, чтобы он поскорее отдохнул после работы. А пока что приходится только ждать. Осталось совсем немного.
***
Они говорили о всякой всячине: о планах на будущее, о смешных моментах из прошлого, о мелочах, которые наполняли их дни. Его голос, тихий и мелодичный, успокаивал и согревал душу. Он ловил каждое его слово, наслаждаясь его присутствием рядом. На фоне неслышно шёл телевизор, показывая новости за день. На столе стояли кружки с остывшим чаем, а рядом лежала толстая книга с мрачной обложкой. Он берёт его руку, и пальцы медленно и нежно переплетаются. Постепенно разговор стих, уступив место тишине, которая была ничуть не менее красноречивой. Они просто сидели рядом, ощущая тепло друг друга, погружённые в свои мысли. В этой тишине, наполненной любовью и пониманием, он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Тишине, которую смог нарушить поступивший звонок на телефон Кристофера, который он машинально поднял.
- Ало? Да, пап?
- Кристофер, это срочно. Тебе ничего не говорил Чанбин насчёт его здоровья?
Вот чёрт. Папаша-то его в больнице работает. Так что, он мог знать об всех его диагнозах.
- Нет, а что должен?
- Многое что должен. Пожалуйста, расспроси его обо всём. У меня нет времени, чтобы объяснять всё подробно.
Не успевает он спросить более, как трубку сразу же бросают.
- Бинни?
В ответ лишь мычит, а сам весь съёжился. Был такой комфортный вечер, неужели его нужно прирывать такими горькими объявлениями? Почему так не вовремя?
- Что ты должен мне сказать?
- Ничего, - врёт, как дышит.
- Тогда почему мне звонит отец с просьбами об этом? Что ты скрываешь от меня?
Нет, всё же придётся говорить. Кристофер будет настаивать на своём, пока не добьётся этого - Чанбин знает его как десять своих пальцев. Встаёт и направляется в гостиную, откуда приносит этот несчастный белый лист в прозрачном файле и кладёт его на стол прямо перед ним. Он принимается читать и вникать в каждое слово. Уж он-то знает все эти термины и может сразу понять, о чём идёт речь. Снова и снова пречитывает написанное имя. Не может поверить, что всё это - чистая правда. Всё оказалось куда хуже, чем он мог представить. Опухоль мозга. Знакомый диагноз. Дочитывает заключение, а для себя делает только один итог: всё плохо, чем могло казаться сразу.
- Сколько ты ещё собирался молчать? - голос становится ниже, а выражение лица злее.
- Я тебе хотел сказать об этом на днях...
- А с самого начала сказать об этом было сложно, Чанбин?
- Я хотел, честное слово, я боялся. Правда.
- Чего ты боялся?
Руки дрожат, губы сжимаются в тонкую полоску. А что говорить, когда и сам голос дрожит, будто не свой?
- Я не знаю...
Старший встаёт. Мгновение, и тот уже прижат к стене.
- Может, просто у тебя есть кто-то другой, кому ты доложил об своих проблемах раньше, чем мне? Может, я уже совсем не нужен тебе?
- Любимый, что ты несёшь? - разве он способен на такое? Он был верен ему, словно самая настоящая собака, а его язык выворачивается сказать такую грязь?
- А что, разве не так? - ухмыляется перед тем, как выйти в коридор и вовсе покинуть квартиру.
Он скатывается по стене, закрывая коленями глаза, на который наворачивались слёзы. Чувствовал, что давление вновь подскочило. Эта боль, словно от ножа, что воткнули в спину, которую получил от любимого человека. И не думал, что так может произойти. Его будто ранили в само сердце своими словами, сказанные со злости. Он оказался игрушкой, с которой всегда играли, а он даже не подозревал этого. Он делает поспешные выводы, но прямо сейчас ему ничего не нужно было так, как глупый разговор в своей голове с самим собой. Что если всё это время никакой любви несуществовало, а он, как наивный дурак, верил в неё? Верил в то, что чувства были искренние. Снова повторяет свою ошибку, снова разрешает убивать свою душу. Об ноги трётся Антонио, смотря на него своими большими ярко-жёлтыми глазами и тихо мяукая в потребности поглаживаний по его коричневой пушистой шерсти. Он так верил, так доверял, открывал душу, не подозревая, что её растопчут без малейшего сожаления. А самое страшное, что он любил. Любил искренне, без остатка, готов был отдать всё. И в ответ получил лишь удар в спину, предательство, которое сломало его, оставив кровоточащую рану, которая, казалось, не заживет. В горле пересохло, и каждый вдох отдавался болезненным эхом в груди. Хотелось кричать, выть, разбить что-нибудь, лишь бы унять эту невыносимую боль, но сил не было даже на это. Он всё ещё любит его. Хотя, наверное, это был конец в их счастливых отношениях. Неужели на этом и поставится огромная точка?
***
- То есть, ты хочешь сказать, что он узнал всё же нет от тебя?
- Получается, что так, - слёзы всё так же текут по щекам.
- А я говорил, что сам только хуже сделаешь, - вздыхает. Он знал, что так будет. - Сил моих больше нет. Я позвоню Кристоферу. Через пять минут здесь как миленький будет, вот увидишь.
- Не надо.
- Надо.
***
Сумрак обволакивал комнату, словно густой, непроницаемый бархат. Он крался по углам, затаивался в складках штор, окутывал предметы пеленой неясности. В этой темноте привычные очертания мебели расплывались, превращаясь в причудливые тени, играющие в воображении. Лунный свет, что пробирался сквозь тюль, рисовал на стенах зыбкие узоры. Они то появлялись, то исчезали, словно живые существа, танцующие в ночном мраке. В этой игре света и тени можно было увидеть что угодно: лица, фигуры, целые истории. Тишина, нарушаемая лишь редкими потрескиваниями половиц, давила на уши, заставляя прислушиваться к собственному дыханию. В этой темноте мысли обретали особую остроту. Слёзы текли непроизвольно, обжигая щеки солёными ручейками. Это были не слёзы горя, не слёзы отчаяния, а слёзы осознания. Осознания неминуемого. Осознания того, что время, отведенное им вместе, истекает. В горле стоял ком, не давая вымолвить ни слова. Он лишь утыкается лицом в белого плюшевого медведя, которого он когда-то подарил ему на четырнадцатое февраля. Слёзы знаменовали собой конец. Конец этой сказки, конец их мечт, конец половины его самого. Боль была физическая, давящая, разрывающая грудь на мелкие части. Боль была от всех тех слов, что представляли из себя целый грустный текст на том листе. Почему он не сказал ему об этом раньше? Почему он молчал? Почему скрывал? Почему судьба сложилась именно так? Почему он, Чанбин, а не кто-то другой? Почему так больно? Почему? Почему? Кажется, что сердце превратилось в кусок льда, пронзенный тысячами осколков стекла. Хотелось, чтобы это всё оказалось ночным кошмаром. Значит, тот самый сон оказался не просто сном, а намёком на этот страшный конец? Почему он не спросил об этом его раньше? А ответили ли ему правду? Вряд ли. Кажется, что сердце превратилось в кусок льда, пронзённый тысячами осколков стекла. Хотелось просто молчать, просто быть рядом, просто держать за руку, чувствуя тепло любимой ладони. Почему жизнь так несправедлива? Почему у него отнимают то счастье, которое нашёл совсем недавно? Неужели им всё же не суждено быть вместе?..
***
- Почему я вечно должен мирить вас как маленьких влюблённых детей? Вы серьёзно не можете сделать это сами? - Чонин плюхается на диван, смотря на двух парней, что стояли перед ним словно на расстрел. - Вы взрослые мужики, вам так сложно выяснить свои отношения самим? Быстро извинились перед друг другом, придурки!
Кристофер лишь целует того в щёку, а после берёт его руку в свою. Им не нужно больших просьб о прощении, это и есть его извинение.
- Если вы извиняетесь именно так, то молодцы, свободны. И для этого нужно было вызывать меня? -не сладко ему пришлось с ними. - А теперь прошу покинуть помещение. Ужас, как спать хочу. Сразу мне скажите, нужно ли мне использовать беруши. Я откуда могу знать, как вы намерены мириться.
- Что ты имеешь ввиду? - спрашивает Чанбин.
- То самое. Мне просто не хочется слышать ваши стоны всю ночь, - улыбается.
- Кто из нас ещё придурок, - вздыхает он, а после и вовсе кидает в него подушку.
***
Небо, которое совсем недавно было чистое и лазурное, стремительно затянулось свинцевыми тучами, напоминающие бушующий океан. Ветер, прежде сонно шевеливший листья на деревьях, внезапно набрал силу и начал яростно трепать ветви, как будто пытаясь сломать их. Взметнувшаяся пыль закружилась в вихрях, скрывая линию горизонта. Дождь всё усиливался, образовав непроницаемую завесу, сквозь которую едва различались силуэты зданий. Молнии пронзали небо яркими, огненными линиями, а гром, словно раскаты небесной артиллерии, сотрясал землю.
- Извини за всё, что успел сделать. Я был не прав.
В комнате горел свет и, казалось, он был сейчас невыносимо лишним. Сейчас нужна только темнота, хранящая в себе тёплые слова о любви и касания к телу, которые приносят огромную волну эмоций.
- Ты ни в чём не виноват. Мы оба были не правы.
Эти объятия были их молчаливым языком, способным передать то, что не выразить словами. Кристофер забирался под его футболку, аккуратно водил пальцами по его талии, что тот слегка подрагивал. Каждое прикосновение было наполнено нежностью и бесконечной любовью.
- Ты только не беспокойся, мы справимся со всем.
Его пальцы коснулись его подбородка, приподнимая лицо. Выключает свет, дотрагивается до его губ своими. Первое касание было легким, едва ощутимым. Это была проверка, обещание более страстного поцелуя. Руки обвивают талию Чанбина, притягивают ближе. Нежно, но уверенно. Его губы, мягкие и манящие, были чуть приоткрыты. Это был поцелуй, наполненный нежностью и страстью, поцелуй, в котором слились два сердца, две души, два мира. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь стуком капель дождя об железную крышу и тихими звуками поцелуя. Их дыхание стало общим, а сердца бились в унисон, словно два инструмента в гармоничной симфонии любви. То, что было вечером, не было огромной точкой в их отношениях. Это было многоточие, которое казалось таким мучительным.