I found...

Примечания:

Время действия: Дазай не ушёл из мафии, и им с Чуей по двадцать три года.
ER (Чуя/Дазай), между R|NC-17, pwp и фроттаж как основное блюдо.

- Чу-у-уя, мне не спится, - ладонь ложится на крышку ноутбука и захлопывает его. - Знаешь, что поможет мне заснуть? Чуя медленно выдыхает и поднимает раздражённый взгляд на напарника. Он знает, документ, с которым мафиози работал, сохранится в фоновом режиме, но выходка Дазая всё равно бесконечно бесит. Сам не работает и другим не даёт. Чуя устал просить у Санты совесть для суицидной шкуры вместо отпуска в Италии для себя любимого. Чем этот Санта вообще там занимается? Вероятно, подобно Дазаю, только и знает, что пинать х... Мешки с конфетами. - Точный удар в челюсть? - предполагает Чуя и показательно хрустит костяшками. - Вырубит моментально. Дазай растягивает губы в елейной улыбке и смотрит. Нет, не так. Смотрит. И во взгляде этом можно прочитать многое. И «ты такой дурашка, Чуя». И «чувство юмора у тебя так и не появилось». И «в тебе слишком много злости для такого маленького тельца, подставка для шляп, не боишься лопнуть?». И «между прочим, я словил предназначенную тебе пулю, а ты мне так это ничем и не компенсировал». Последнее читается буквально во всём Дазае: в мимике, чуть опустившихся уголках губ, наклоне головы и даже в позе парня, прислонившегося бедром к рабочему столу Накахары. И это очень рыжеволосого мафиози раздражает, потому что он не просил никого становиться живым бронежилетом. Это Дазаю что-то ударило в голову, вот он и бросил наперерез пуле, которую Чуя даже если бы и не успел остановить, то просто смазал бы траекторию полёта и увернулся, отделавшись царапиной, что делал не раз. Но Дазаю захотелось поиграть в героя, и теперь Чуе приходится терпеть эти самые взгляды, из-за которых он абсолютно иррационально чувствует себя виноватым в том, в чём не виноват никоим образом. - И не надо так смотреть, - не выдерживает через несколько минут игры в гляделки Чуя и с самым тяжёлым вздохом, на какой только способен, поднимается из-за стола. - Понял я всё. Вали в спальню и раздевайся. Дазая как ветром сдувает. Раз, и нет его. Подавив острое желание захлопнуть дверь домашнего кабинета и запереться на ключ, Чуя выключает свет и направляется в спальню, откуда слышится шуршание и хлопки дверцы прикроватной тумбы. Не то чтобы парень через согласие признал свою вину. Совсем нет. Просто на этот раз так сложились звёзды, что Дазаю действительно не спится. Первую ночь на это было наплевать, потому что оба были заняты в штабе. Вторую ночь Чуя проспал крепко и всего пару раз просыпался от чужого верчения под боком. Но это уже третья ночь, на часах начало четвёртого - Чуя в очередной раз засиделся с отчётами - а Дазай отправился спать ещё в одиннадцатом часу и, как видно, всё это время просто валялся в постели без возможности заснуть. Бессонница напарника всегда аукается излишней саркастичностью и ядовитостью, что приводит к лишним склокам, а ещё рассеянностью внимания, что приводит уже к более серьёзным последствиям в виде физических травм. Дазай может сколько угодно делать вид, что нехватка сна никак на нём не сказывается, но правда в том, что если разум и продолжает работать, то тело подводит. Поэтому Чуя в своё время решил бороться с этой заразой и вывел свой метод: банальный, зато действенный. - Как ты хочешь сегодня? - спрашивает Чуя, войдя в спальню и окинув взглядом раскинувшегося на постели в одном нижнем белье напарника и по совместительству любовника и человека, за которого Накахара любому кишки выпустит и на них же вздёрнет. - А как хочешь ты? - лукаво улыбается Дазай, сбрасывая с края постели ворох снятых бинтов. Начав раздеваться, Чуя окидывает потягивающегося и явно красующегося Дазая изучающим взглядом. Правда в том, что он не хочет никак, потому что чертовски устал, но не было ещё ни одного раза, чтобы у него случились проблемы с эрекцией. Да и с чего бы? Дазай его привлекает. Всегда привлекал. И когда был пухлощёким кудрям мальчишкой в «папином костюме», хоть и по размеру, и сейчас, когда вытянулся в худощавую жилистую тростину с острыми тазовыми костями и рёбрами, натягивающими кожу при глубоких вдохах так сильно, что можно пересчитать их губами. Дазай красивый. Может, у него и не модельное лицо, может, он и не отличается ярким цветом глаз или волос, но он весь невообразимо притягательный. И его мягкие каштановые кудри, и острые скулы, и бледная от нехватки солнца кожа, и покрывающие всё тело шрамы, и его руки с несколькими искривлёнными в пальцах после переломов фалангами. Чуе нравятся сухие, вечно искусанные губы. Нравятся ломкие на вид ключицы. Нравятся широкие изрезанные запястья и узкие бёдра. Чуе нравится голос напарника. Нравится, как Дазай стонет под ним, как сипло дышит, как с придыханием зовёт по имени и как цепляется узловатыми пальцами за лопатки, пытаясь притянуть ещё ближе к себе, мечтая слить два тела в единое целое. Нравится Чуе и секс с Дазаем. Неважно, в какой позе. Неважно, быстро или долго, грубо или нежно. Неважно, полноценный это секс или нет. Дазай жадный, ненасытный и настойчивый, когда чего-то хочет. Он отдаёт себя в руки Накахары, но никогда не подставляется, не прогибается. Он не тот, кто отдаётся. Он тот, кто отдаёт по собственной воле и выбору. Они равны в постели, несмотря на то, что ведущая роль принадлежит Чуе, и никогда Накахара не считал это поводом для какой-то особой гордости. Несколько раз он заикался о смене ролей, если Дазай этого хочет, но тот не хотел. Со своей пожирающей изнутри пустотой «Исповеди» он предпочитает впитывать в себя чужой жар, чужой взгляд, чужие эмоции, чужие прикосновения, и Чуя щедро делится всем этим, ничего не жалея для ставшего самым важным в его жизни человека. - Я хочу, чтобы после ты вырубился и проспал спокойно всю ночь, - пожимает плечами Чуя и забирается на кровать. - Тогда, - едва заметно улыбается Дазай и ладонью упирается в грудную клетку парня, опрокидывая того на спину, - ты будешь смирным и послушным, и позволишь мне делать всё, что я захочу. - Конечно, - пожимает плечами Чуя и откидывается на подушки. Но, разумеется, лжёт. Ненамеренно. Накахара каждый раз обещает быть послушным и позволять творить со своим телом всё, что вздумается, но проблема в том, что внутри Дазая находится магнит, который сначала лежит бесполезным куском, а после постепенно начинает работать, и просто так лежать уже не получается. Чуя способен лежать спокойно, пока Дазай целует его, зарывается пальцами в рыжие волосы и кусает за ключицы. Пока тёплые губы рисуют петли на солнечном сплетении и вокруг сосков, отчего те твердеют, а ладони оглаживают бока и бёдра. Пока Дазай ластится котом, притирается всем телом и спускается вниз, поглаживая ямку пупка большим пальцем и оставляя алеющие метки по линиям косых мышц. Но когда парень стаскивает с Чуи бельё, когда раздевается до конца сам и начинает притираться голой кожей, становится жарче. Спокойно лежать уже не получается. Хочется коснуться бёдер, огладить ноги до колен, царапнуть низ живота и сжать ягодицы. Хочется прижать к себе поплотнее, притереться самому, куснуть за ключицу, оставляя алеющий след от зубов, и вжаться губами в шею, вдыхая запах почти выветрившегося парфюма под подбородком. На этом этапе обычно случаются первые поползновения, за что Чуя каждый раз получает по рукам. Дазай накрывает своим телом, дразнится и шепчет на ухо, что его напарнику не хватает терпения, а после не даёт себя поцеловать и выпрямляется, оглаживая себя по груди и животу, по рёбрам и бёдрам. Во время секса Дазай становится ещё красивее. Более живым. Бледная кожа наливается румянцем. Волосы больше не лежат аккуратной волной, растрёпанные, всклокоченные. Метки от губ Чуи на его теле складываются в несуществующие причудливые созвездия. Коньячно-карие глаза темнеют, светятся изнутри углями разгорающегося всё сильнее возбуждения. Сбитое дыхание, испарина на коже, бликующая в свете настольной лампы, и алеющие кончики ушей, выглядывающие из тёмных кудрей - всё это красиво. Всё это завораживает Чую, притягивает к себе, манит. Поэтому он никогда не может оставаться послушным до самого конца. Дазаю нравится ласкать себя у него на глазах. Нравится видеть желание в потемневших до синевы глазах и подрагивающих кончиках пальцев. Нравится притираться бёдрами к бёдрам и смотреть на то, как с головки члена Чуи оседает на рыжие завитки волос в паху мутные капли предэякулята. Нравится видеть, каким шальным и жадным до его тела, до обладания им, Дазаем, становится Накахара, когда внизу живота вспыхивает жидкий огонь, игнорировать который не получается. Огонь, который толкает стать ещё ближе. Всё это повторяется раз за разом, потому что ничто не может остановить Чую. Дазай как-то раз из вредности привязал его руки к спинке кровати. Пришлось заказывать новую кровать, потому что в желании прикоснуться к горячей мягкой коже Чуя её просто выломал, разорвав после и верёвку. В этот раз Чуя тоже не выдерживает. Когда Дазай налегает на него всем телом и сладко стонет в самое ухо, когда притирается вплотную бёдрами так, что головки членов оказываются прижаты друг к другу, когда царапает по рёбрам и вздрагивает всем телом от удовольствия, покрывается мурашками, бездействовать уже не получается. - Чу-у-уя, - только и стонет во весь голос Дазай, когда его резко опрокидывают на спину и наваливаются горячим телом меж разведённых ног. После его рот оказывается занят, и что ж, против поцелуев Осаму точно не против, потому что отвечает рьяно и жадно, прихватывая за затылок и не позволяя отстраниться. В таком положении нравится уже самому Чуе, что он даже не собирается скрывать. Дазай может сколько угодно быть выше, бинтованная каланча, но в постели именно он каждый раз чувствует себя раскрытым до предела, псевдо-маленьким, податливым и уязвимым. Чуя читает это в том, как Дазай льнёт к нему, как оплетает руками и ногами, как тычется лицом в шею и как притирается носом к щеке. Как прихватывает нижнюю губу зубами, чуть оттягивая, и заламывает брови, если не получается. Как цепляется пальцами за его лопатки. Как ногами плотнее прижимает за ягодицы к себе, притираясь членом с рваными короткими стонами, и всем своим видом просит: больше, больше, больше. - Ты похож на осьминога, - фыркает Чуя в припухшие от поцелуев губы. - Жаль, что у меня одно сердце вместо трёх. Было бы три, я любил бы тебя в три раза больше, - отзывается Дазай с тихим смехом ему на ухо. - Разве не здорово было бы? - Придурок, - закатывает глаза рыжеволосый мафиози, не желая признавать, что эти слова отпечатываются теплом в душе, и слизывает улыбку с губ Дазая, вовлекая его в ещё один лишающий кислорода поцелуй. Говорят, фроттаж можно растягивать на часы, но Чуя слишком нетерпелив. Он тоже по-своему жадный до Дазая, поэтому нет ничего удивительного в том, что в какой-то момент сладкое равномерное трение, разбавленное укусами, поцелуями и поглаживаниями по рёбрам и бёдрам, сменяется порывистым лихорадочными толчками. И чем сильнее прогибается в пояснице Дазай, чем сильнее сжимает ноги вокруг бёдер Чуи, чем больше сбивается его и без того заполошное дыхание, смешавшееся с полустонами и частящим «Чуя, Чуя, Чуя», тем несдержаннее становится Накахара, под конец запуская руку между едва не слипшимися от испарины и химической и естественной смазки телами. Этого достаточно для того, чтобы внутренности и позвоночник опалило раскалённым огнём. Этого достаточно для того, чтобы перед глазами на мгновение всё побелело. Этого достаточно для того, чтобы Дазай с протяжным гортанным стоном в последний раз прогнулся в его руках, отрывая лопатки от постели, а после рухнул вниз, разом обмякая всем телом, будто все кости исчезли, испарились без следа. Упав сверху, Чуя какое-то время лежит, неловко прогнувшись в спине, лишь бы иметь возможность вжиматься ухом в грудную клетку напарника и слышать заполошный стук его сердца, а после скатывается на бок и тут же вновь оказывается в осьминожьем захвате. Улёгшись «малой ложкой», Дазай тычется губами в межключичную ямку, трётся щекой о ключицу, мурлычет что-то невнятно, довольно, сонно, и Чуя зарывается в его сырые волосы на затылке, поскрёбывает ногтями кожу и приобнимает за плечи. После разрядки Дазай каждый раз становится таким шёлковым, тихим и мягким, что грех не насладиться ситуацией в полной мере. Поэтому Чуя ничего не говорит, никак не нарушает повисшую «тихую» тишину. Только приподнимает лицо напарника за подбородок и легко целует в последний раз в губы перед тем, как Дазай, прижавшись лбом к его груди, соскальзывает в расслабленную дрёму, за которой всегда следует крепкий спокойный сон. «Если бы у меня было три сердца, как у осьминога, я бы свихнулся от того, как сильно люблю тебя», - проскальзывает ленивая мысль в голове Чуи, когда он подцепляет край сбитого в сторону одеяла и накрывает им себя и Дазая. Со смешком Накахара закрывает глаза и покрепче обнимает сопящего ему в грудь напарника. Может, сойти с ума от подобного было бы не так уж и плохо. А может, он и сошёл. Давно. Ещё в девятнадцать, когда чуть не отправился на тот свет из-за того, что помощь с «Порчей» запоздала, а пришёл в себя рыжеволосый мафиози в больничной палате, ощущая губы Дазая на своих губах и перехватывая совершенно потерянный взгляд покрасневших глаз. Как оказалось, Накахара пролежал в коме неделю, и всё это время Дазай не отходил от него ни на шаг. И если так, если Чуя всё-таки сошёл с ума, и всё это ему лишь чудится, наплевать. У него есть Дазай, и это всё, что рыжеволосому мафиози нужно для счастья: что в безумии, что вне его.

|...|