24.
В горле совсем пересохло, но я выпаливаю:
– Спасибо.
Радость озаряет ее глаза, и в этот момент мне чертовски сильно хочется притянуть Иру к себе, чтобы обнять. Правда, я подозреваю, что с ней такое не прокатит, поэтому ухожу. Я еще увижу ее сегодня.
Если есть что-то, что отец ненавидит даже больше, чем плохую производительность, так это непунктуальность. И я уже чертовски опаздываю, когда вхожу в многоэтажное здание, которое, если смотреть снаружи, кажется, состоит только из стекла. В холле никого, и мои ботинки скрипят на черном мраморном полу – как бы подтверждая, что я здесь лишняя.
По воскресеньям в компании никого нет. Даже приемная пустует, и, поднимаясь наверх, я не встречаю никого кроме охранников. На четвертом этаже выхожу из лифта, пересекаю вестибюль, где обычно сидит папина помощница, и останавливаюсь перед тяжелой дверью из красного дерева. Глубоко вздохнув, стучу и открываю ее.
– Лиза, – приветствует отец. В его голосе нет упрека, но от меня не ускользнули морщинки между его бровями. – Входи.
– Извини за опоздание, – я откашливаюсь. Хотя я уже столько раз бывала в этой комнате, но до сих пор чувствую себя здесь маленькой девочкой , ростом не многим выше стола. – Я долго ехала.
Дядя Александр встает из кресла и похлопывает меня по плечу в знак приветствия. У него под глазами темные круги, а рубашка помята. Если присмотреться, папа выглядит не намного лучше.
– У нас несколько небольших изменений, – начинает собрание отец, вытаскивая нечто похожее на график из разбросанных по столу бумаг. Затем он указывает на барный уголок. – Хочешь чего-нибудь выпить?
Я качаю головой. Я просто хочу покончить с этим как можно скорее.
– Какие изменения?
– Это лето довольно тяжелое. – Дядя Александр снова опускается в черное кожаное кресло напротив меня. – Рабочие уволились, произошел инцидент на стройке в Ричмонде, и конкурент вырвал у нас прямо из-под носа заказ, – вздохнув, он проводит рукой по седым волосам и улыбается. – Хорошо, что ты здесь, Лиза, и помогаешь нам.
Отец подсаживается к нам с дядей со стаканом скотча.
– Мы снимаем тебя со стройки на Вест-Марвуд-Лейн. Со вторника ты отправляешься в Ричмонд. Нам нужен отчет о текущем состоянии объекта, сможем ли мы придерживаться графика.
– И, конечно, как всегда, твоя помощь в строительстве будет кстати, – хмуро добавляет дядя Александр. – Я бы сам это сделал, но я не самый молодой из нас.
– Конечно, – отвечаю я, хотя хочу сказать совсем другое. Ричмонд находится в двух часах езды. То есть по четыре часа пути в день. Если, конечно, отец и дядя Александр не позаботились о ночлеге, чтобы я могла остаться там.
– Какие-то проблемы? – папа внимательно наблюдает за мной. – Ты знаешь, как это бывает летом. Если бы Леша был здесь… – он качает головой и вздыхает от одной только мысли о сыне. – Когда закончится учеба, тебе больше не придется метаться с одной стройки на другую, моя девочка , это я обещаю. Сейчас важно, чтобы ты изучила наш бизнес досконально. Если, конечно, хочешь занять руководящую должность.
Не хочу. Слова жгут язык, но я не могу их произнести. Другие бы убили за тот шанс, что есть у меня. Я знаю достаточно людей со своего курса, для которых верхом мечтаний было бы устроиться к нам. А я сижу здесь, в этом кожаном кресле, напротив двух управляющих, и мне приходится прикусывать язык, чтобы заткнуться. Это еще один шаг в направлении, в котором я с каждым годом, да что там, с каждым днем, хочу двигаться все меньше. Это не моя мечта, а папы и Александра. Может, она была моей когда-то, но не сейчас.
С другой стороны, есть ли у меня вообще выбор? Проектирование было моим основным предметом в течение трех лет. Родители платят за обучение в колледже, чтобы я могла сделать что-то сама. Мне двадцать два, и со следующего семестра я перейду на последний курс. Как глупо было бы все бросить. Неужели бесчисленные часы за ноутбуком, в гостиной, в лекционных залах и мастерских, бесконечные дни на стройках во время каникул и множество бессонных ночей пойдут насмарку? Я не могу выбросить это все. Я никогда не сдаюсь, и ненавижу терпеть неудачи. Даже если это означает, что мне придется отказаться от собственных желаний.
Вздохнув, я тру переносицу.
– Знаю, – отвечаю я. – Не беспокойся.
Блин, я очень хорошо понимаю, что мы со всем этим разберемся. И как я могла что-то возразить, когда в глазах папы столько гордости. Когда он рассказывает друзьям и коллегам о дочери и сыне, которые скоро присоединятся к компании и продолжат семейное наследие, то светится. Он даже решил, что на старости лет будет жить в доме, который мы вместе спроектируем и построим своими руками, тогда как его внуки, следующее поколение Империи Андрияненко , будут играть в саду. Как, черт возьми, я должна сказать ему, что не хочу ничего из этого? И хуже: как я могу сказать, что не хочу быть частью всего, ради чего он и дядя Александр усердно трудились, но также не имею ни малейшего представления, как должно выглядеть мое будущее?
Я просто не могу. Может быть, это и делает меня трцсихой. Я уже подвела Диму, не могу и не хочу разочаровывать еще и семью.
– Уверена? – настаивает он. Не нетерпеливо, не требовательно, с отчетливой грустью в голосе. Я вижу это по тому, как углубляются морщины на его лбу, а взгляд карих глаз становится обеспокоенным.
Я сжимаю губы.
– Да, – выдавливаю я. – Поеду в Ричмонд во вторник.
– Хорошо. – Он задумчиво смотрит на меня, затем возвращается к папкам и бумагам, которые разложены перед ним на кофейном столике. – Ты что-нибудь слышала о своем брате?
Если бы мне пришлось вести список лжи, которую выдумала для семьи этим летом, то там бы уже было двадцать пять пунктов.
– Он в порядке, – слова легко слетают с моих губ. – Он вечно в пути и очень занят.
Нам пришлось придумать историю, которую мы могли бы рассказать родителям, но прежде всего папе и дяде Александру. У нас бывают семестровые каникулы, поэтому просто исчезнуть не вариант, да и придумать стажировку в другой компании было не так легко. В итоге мы придумали поездку, которую Лёша , безусловно, хочет совершить до того, как начнет работать. Пока ложь работает, ведь брату разрешают иногда звонить, но это все только вопрос времени, когда дерьмо выльется наружу. Настя что-то подозревает. Папа и дядя Александр, правда, застряли в проблемах, но они не тупые. Рано или поздно поймут, что Лёша вернется не так быстро, как планировалось.
Честно? Понятия не имею, сколько времени ему еще придется пробыть в клинике, чтобы пройти реабилитацию. Может, пару недель? Месяцев? Не знаю. Весь этот год был дерьмовым. До того момента, как я смогла заставить его пройти терапию, прошли месяцы. Месяцы, в течение которых я билась вместо него на подпольных боях по всей стране, чтобы он не рисковал своей жизнью в таком состоянии. И чтобы мог расплатиться с долгами, которые наделал к тому времени. Затем умер Дима, я не успела с ним поговорить. Мои экзамены стали полной катастрофой, и я провела все лето подчищая за Лешей его дела, отчаянно пытаясь придумать для него алиби перед семьей.
– Ну вот и все для начала, – добродушно улыбается дядя Александр. – Давай отпустим девочку . Я же понимаю, что ей не терпится уйти.
Застигнутая врасплох, прекращаю качать ногой и встаю, прежде чем они успевают передумать.
– Спасибо.
Отец выглядит несколько раздраженным, хотя пару секунд назад был полностью погружен в разложенные на столе планы.
– Увидимся дома.
Я киваю и поспешно удаляюсь. Между тем уже скоро восемь. Дерьмо. Ира, наверно, уже заждалась. Я бегу вниз по лестнице, мимо пустой приемной к своей машине. Через несколько минут сворачиваю на главную улицу и паркуюсь около закусочной. Потом вылезаю из «доджа» и бегу ко входу.
Ира не сидит внутри за столиком и не ждет наверху в комнате, а стоит перед зданием. Она переоделась в модные джинсы с дырками, которые ей очень идут, ткань облепляет ее ноги, как вторая кожа. Еще на ней топ на бретельках и длинные сережки из перьев. Она снова распустила волосы. Ира внимательно смотрит на меня, заставляя на мгновение забыть, каков наш план.
– Привет. И прости, – наконец говорю я в знак приветствия. – Встреча в офисе заняла больше времени, чем я думала. Давно ждешь?
Она качает головой.
– Все в порядке. В каком офисе?
Я вздыхаю.
– «Андрияненко ». Семейный бизнес. Штаб-квартира все еще находится в Фервуде – если ты доедешь до восточной окраины города, то вряд ли пропустишь это здание.
Хотя я не могу представить, как мне, слово прикованному к столу, приходится вести переговоры с покупателями до конца жизни, в моем голосе слышится горделивая нотка. И это на самом деле так. Я горжусь папой и дядей Александром и считаю потрясающим то, что они построили вместе. Но это не значит, что я хочу быть частью их бизнеса.
– Ничего себе, – улыбается Ира. – Звучит потрясающе.
Я киваю, потому что для меня эта тема исчерпана. Большим пальцем указываю на улицу позади себя:
– Идем?
– Я готова к не-свиданию.
После разговора с отцом и дядей я все еще напряжена, но шутка вызывает у меня легкую улыбку.
– Пока что, – подчеркиваю я. – Пока что это не свидание.
Она качает головой, но ничего не добавляет.
Мы идем бок о бок мимо закрытых магазинчиков на Мейн-стрит, мимо кафе-мороженого, перед которым люди все еще стоят в очереди, мимо цветочного магазина моей мамы и книжного, где работают мама Насти и ее невестка, Ника, и наконец добираемся до бара «У Барни». Можно услышать доносящиеся оттуда музыку и возгласы: кажется, веселье здесь никогда не заканчивается. Но это изменится не позднее, чем через два-три часа, когда люди разойдутся, – всем завтра вставать на работу.
Я открываю дверь и придерживаю ее для Иры, которая на мгновение кажется пораженной, но входит внутрь. Когда я следую за ней, то быстро понимаю, почему здесь так многолюдно. Дарлин и ее коллеги поглощены работой, на каждом мало-мальски свободном пространстве перед сценой стоит человек.