21.
– Не паникуй, – бормочет она, не отрывая глаз от дороги, по которой едет с прямо-таки фанатичной уверенностью. – Я привезла тебя сюда не для того, чтобы убить.
Я таращусь на неё.
– Ты умеешь читать мысли?
– Нет, – коротко усмехается она. – Но ты напряглась и вцепилась в ручку двери, будто собралась выпрыгнуть.
Я смотрю на свою ладонь. О, черт. Она права. Но я все равно не отпущу ручку.
– Мы скоро приедем, – её голос тихий. Успокаивающий.
Я глубоко вздыхаю и пытаюсь контролировать взбесившийся пульс. Что не так уж просто сделать в присутствии Лизы, ведь она чертовски привлекательна. Есть что-то в её глазах, взгляде, что не отпускает меня. Что-то большее, чем она показывает миру.
– Вот мы и на месте, – объявляет она спустя несколько минут.
Я вздрагиваю. Даже не заметила, как изменилась окружающая нас местность, потому что была слишком занята разглядыванием её профиля. Мы больше не в лесу.
– Это… это невероятно, – шепчу я, отстегивая ремень безопасности, как только машина останавливается, и Лиза глушит мотор. Когда я выхожу из салона, меня приветствует теплый ветерок, который чуть не срывает с головы шляпку. В последний момент я удерживаю ее и подхожу ближе к краю обрыва. Нет, настоящего утеса. Скала выступает вперед, будто смотровая площадка. Я не понимала, что мы так высоко. Отсюда открывается потрясающий вид на долину.
Шенандоа, которую я видела мельком, теперь расстилается перед нами во всей красе. Вода блестит на солнце. Здесь, наверху, удивительно спокойно, и я почти уверена, что могу слышать тихий шум реки. По лесу недалеко от нее бежит извилистая дорога.
– Скайлайн-драйв, – Лиза останавливается позади меня. – Сто пять миль в длину, и каждая стоит того, особенно в сентябре и октябре.
Защищая глаза, я держу над ними свободную руку, чтобы больше разглядеть, несмотря на солнечные лучи. От вчерашней грозы не осталось ни следа. Трудно поверить, что всего в нескольких километрах отсюда прошлой ночью рухнул мир.
Я указываю на здания в отдалении.
– Это Фервуд?
Лиза подходит чуть ближе, словно желает проследить за моим взглядом, кивает. Теперь я улавливаю запах, как и тепло, исходящее от её тела. От неё пахнет свежим, спортивным гелем для душа, и еще чем-то тяжелым, но благородным. Может сандал? Понятия не имею. Мне трудно сосредоточиться, когда она указывает на точку к югу от Фервуда. Там виднеется нечто фиолетовое.
– Это лавандовая ферма.
Я поворачиваю голову, удивляясь тому, как близко мы стоим друг к другу.
– Лавандовая ферма? – повторяю я, задержав дыхание.
Она кивает. Её взгляд скользит по лицу, надолго задержавшись на моих губах, прежде чем вернуться к глазам.
– Мама ездила туда с нами, когда мы были еще детьми, когда хотела занять нас на полдня. Можно было помочь с уборкой урожая, сходить на уроки ремесел и в магазинчик. Лёша и Настя всегда это ненавидели.
– А ты нет? – выдыхаю я.
По какой-то причине я все еще стою впритык к ней. Блин, почему я не отступаю?
Она качает головой.
– Мама обожает все, что связано с цветами. Она была так счастлива там, что я ей подыгрывала.
Не могу больше сдерживаться, я просто вынуждена рассмеяться. Не понимаю, почему. Я уже ничего не понимаю. Как может девушка, которая оборвала общение с неизлечимо больным другом, ради мамы торчать на лавандовой ферме, хотя ей там скучно?
– Хотела бы я это видеть. То есть… возможно, – добавляю я, потому что не могу оценить, сколько времени потребуется для ремонда «хонды». Кроме того, я не собиралась здесь задерживаться. В мои планы не входило остаться в маленькой долине посреди ничего. Здесь я постоянно вспоминаю, что Димы больше нет.
С трудом отрываю взгляд от Лизы и добираюсь до края уступа. Он круто уходит вниз у меня под ногами. Один-единственный шаг, и я рухну в пропасть. Шансов на выживание – ноль. Желудок делает сальто, а сердце бьется быстрее. Но дело не только в страхе высоты, из-за которого подгибаются колени, но и в адреналине. Стоять здесь – еще один вызов. Еще один тест на мужество.
Обернувшись, я замечаю, что Лиза не тронулась с места. Она щурится на солнце, но все равно улыбается и кажется… восхищенной?
– Хочешь, я тебя сфотографирую? – спрашивает она. Я отрицательно мотаю головой. Мой смартфон и сумка лежат в машине.
Глубоко вздохнув, я развожу руками.
– Я просто хочу насладиться моментом.
И это именно то, что я делаю. Солнце согревает кожу. Ветер охлаждает лицо, напоминая, что я в прямом смысле стою на краю обрыва. Но я пока не хочу оборачиваться, не хочу отсюда уходить, поэтому медленно опускаюсь на корточки, сажусь на землю, позволяя ногам свеситься со скалы.
– У тебя вообще есть телефон? – слышу я Лизу, затем, кряхтя, она садится позади меня. – Для того, кто здесь впервые, ты делаешь мало фотографий.
Я смеюсь.
– Зачем что-то фотографировать, если можно просто наслаждаться видом на долину? – Моя улыбка становится печальнее. – Кроме того, Дима был единственным человеком, с которым я хотела бы поделиться чем-то в Сети.
– А как же семья? – мягко возражает Лиза. – Друзья? Сокурсники? Парень?
– У меня не… эй, подожди-ка, – нахмурившись, я поворачиваюсь к ней. – Серьезно? Это твой способ узнать, есть ли у меня парень?
В её усмешке нет ни капли раскаяния. Вот ни чуточки.
– Сработало же?
Вау. Насколько нужно быть наглой и самоуверенной. Покачав головой, я снова обращаю свой взор на открывающийся передо мной вид, но не могу удержаться от улыбки. Мне становится невероятно хорошо. Правда, я поехала сюда только, чтобы больше узнать о Диме. Видимо, пришло время напомнить об этом.
– Лиза, зачем ты привезла меня сюда? – наконец спрашиваю я и, опираясь на ладони, откидываюсь назад. Я все также болтаю ногами над пропастью, ощущая каждое свое движение. Как же легко сорваться вниз.
– Ты всегда приезжаешь сюда с незнакомыми девушками? – продолжаю я и поворачиваюсь к ней. От солнца её волосы стали светлее, а кожа загорела. – Чтобы произвести особое впечатление?
Её губы дергаются, словно он хочет улыбнуться.
– Неплохая идея, если бы я уже не была знакома с большинством девочек в городе. Незнакомцы приезжают сюда не так уж часто, а даже если приезжают, то это просто туристы, – они здесь ради пары фотографий и обеда. Я привела тебя сюда, потому что это любимое место Димы.
Все во мне замирает, внутри растекается тепло. Блин, почему она такая сложная? Почему она не могла просто показать мне это место, чтобы потом затащить в постель – или на заднее сиденье машины? Это облегчило бы мне задачу не влюбляться в неё. Но теперь я смотрю на это место другими глазами.
– Вы часто бывали здесь? – тихо спрашиваю я. Она кивает, не глядя на меня.
– Раньше постоянно. Сначала на велосипеде, я впереди, Дима сзади, потому что он был не в очень хорошей форме, а потом, когда у меня появились водительские права, на машине. Дима никогда не учился водить.
Я не знала. И только теперь осознаю в полной мере, как много она знает о Диме такого, о чем я не имею ни малейшего понятия. Не только в том, что касается болезни, но и повседневных дел. Лиза была частью жизни Димы задолго до меня.
– Как вы познакомились?
Она бросает на меня быстрый взгляд.
– Я отвечу на этот вопрос, но только после тебя.
Я ловлю себя на том, что сжимаю губы. Если я действительно хочу больше узнать о Диме, и, возможно, Лиза даже сумеет помочь мне найти рукопись, у меня нет другого выбора, кроме как сказать правду.
Тяжело сглатываю, но все равно протягиваю ей ладонь.
– Согласна.
Она быстро пожимает ее. Её рука гораздо больше моей. Теплая. Грубая. Она держит дольше, чем нужно.
Кашлянув, я отстраняюсь от неё и отодвигаюсь ближе к краю, чтобы между нами появилось небольшое пространство.
– Сначала ты.
– Только если не упадешь, – бормочет она, и я вижу беспокойство в её взгляде.
Удивленно поднимаю брови.
– Не говори, что ты боишься высоты?
Ведь в конце концов это она привела меня сюда. Лиза, которая уже бесчисленное количество раз до этого был здесь с Димой. Я замечаю, что, хотя она и села рядом со мной, но как минимум в полуметре от пропасти. И, кроме того, она согнула колени, будто собирается встать в любую секунду. Плюс, как и вчера в кафе, она нервно покачивает вверх-вниз правой ногой.
– Нет, – на мгновение Лиза опускает взгляд, но после вновь смотрит на меня. – Мне просто не надоело жить.
– Если бы мне надоело жить, я бы этого не сделала. – Я поворачиваюсь на скале до тех пор, пока мои ноги не перестают с нее свисать, а вот голова, руки и туловище не оказываются прямо над пропастью. Одной рукой придерживаю шляпу, другую вытягиваю вперед. Мой желудок сжимается от страха, сердце стучит в ушах, я чувствую себя… свободной. Свободной и непобедимой.
– Боже! – Сильные руки обхватывают меня за талию и тянут назад. Лиза стоит надо мной на коленях и смотрит так, словно я потеряла рассудок. – Ты хочешь, чтобы у меня случился сердечный приступ?
Я издаю звук, напоминающий хихиканье. Возможно, слишком много крови прилило к голове.
– Просто скажи, что испугалась за меня, – поддразниваю я.
Лиза тихо ругается.
– А ты разве нет?
Я качаю головой. Это правда. Люди и то, что они могут со мной сделать – эмоционально, физически, – вот чего я боюсь. Но этого места? Утес над красивой долиной, с которого можно упасть? Ни капельки.
– Ну ты прям… вообще, – вздохнув, она опускается рядом со мной. Теперь мы лежим, не касаясь друг друга, почти плечом к плечу, и оба смотрим в небо. Маленькие белые облака проносятся по нему, в остальном оно совершенно ясное и окрашено в восхитительный синий цвет. Бешеное сердцебиение постепенно начинает утихать, хотя, кажется, что в присутствии Лизы это невозможно.
– Я встретила Диму в больнице, когда мне было десять, – её голос звучит отдаленно. Будто мысленно она отправилась в далекое прошлое и присутствовала здесь лишь физически.
Вновь и вновь в голове всплывают слова миссис Смирновой. Дима болел еще в детстве. И если Лиза упоминает больницу, значит, все началось уже тогда. Я тяжело сглатываю и перекатываюсь на бок, чтобы было удобней слушать.
– Мой старший брат Лёша и я, когда были детьми, вечно доставляли друг другу неприятности. Окей, в основном виновата оказывалась я. Одним августовским днем, таким же теплым, как сегодня, я предложила прокрасться в гараж, пока папа возился перед домом со своей машиной. Мы во что-то играли, но я уже не знаю, во что именно. Помню только, как забралась на стеллаж и соскользнула.
Я корчу гримаску.
– Ауч.
– Ага. – Лиза поворачивает ко мне голову. – Я упала прямо в ящик с инструментами. Вот напоминание об этом.
Без предупреждения она задирает футболку, и, помимо накачанных мускул, таких, что можно только позавидовать, демонстрирует круглый шрам наискосок выше пупка. Мне хочется протянуть руку и прикоснуться к нему, чтобы узнать, какой будет кожа на ощупь, но я сдерживаюсь. Может, потому что меня отвлекает татуировка. Я не могу точно понять, что там изображено, так как большая ее часть скрыта под футболкой, но хорошо вижу черные линии. Я тяжело сглатываю.
– Внезапно отвертка воткнулась мне в живот. – Лиза опускает ткань. – Даже больно не было, просто горячо и жгло почему-то. Наверно, я уже была в шоковом состоянии. Потом все закрутилось очень быстро. Лёша привел родителей, и мама поехала со мной в отделение неотложной помощи. Она плакала, ругала меня и одновременно продолжала уверять, что все будет хорошо. Не думаю, что когда-либо видела ее такой, – что-то грустное звучит в её словах. – В больнице мне сделали операцию. Но лишь позже я узнала, как плохо все было на самом деле. Потом я проснулась в незнакомой постели и неожиданно для себя стала соседом по палате для…
– Димы, – шепчу я.
Она кивает.
– Он находился там на лечении и должен был лежать отдельно. Но, как это часто бывает, места не хватало, поэтому нас поместили в одну палату.
– Что… что у него было?
– Муковисцидоз. Повезло, что рано заметили. Сейчас-то уже есть лекарства, чтобы замедлить ход болезни, но в детстве ему приходилось мотаться на обследования в больницу каждый раз, когда возникала какая-то проблема. В тот момент у него диагностировали воспаление легких.
Муковисцидоз. Я слышала об этом, но, если честно, понятия не имею, что стоит за названием.
Кажется, Лиза замечает мое замешательство, потому что, положив голову на скрещенные руки, продолжает:
– Нарушение обмена веществ. Штука врожденная и относительно редкая. Дима объяснил мне это так… – она сдвигает брови, будто пытается вспомнить точную формулировку. – В одном конкретном гене есть дефект, который приводит к тому, что вязкая слизь забивает жизненно важные органы, которые, в свою очередь, становятся восприимчивыми к инфекциям. У Димы страдали легкие и поджелудочная. Было столько всего, чего он хотел, но не мог сделать. В то время как другие дети играли на улице, он должен был идти на физиотерапию. Больше, чем глотать таблетки, он ненавидел ингаляции. Когда ему было тринадцать, он отказался принимать лекарства. Просто перестал это делать в знак протеста. Его мама тогда чуть не сошла с ума.
Часть меня не хочет этого знать. Этот смелый мальчик появился в моей жизни тогда, когда я больше всего в нем нуждалась. Я замечала, что с ним не все впорядке, но и подумать не могла, что он смертельно болен. Мы ободряли и поддерживали друг друга. Дима был моим другом на расстоянии, я в нем нуждалась. Хотелось бы убедить себя сейчас, что между нами просто радиомолчание. Что он все еще рядом и продолжает свое дело, только без меня. Но кладбище, одинокая комната в доме родителей, рассказ Лизы – все это делает его смерть такой пугающе реальной.
Делать ещё такие большие главы?