Заслуженное наказание

В обычный будний день доктор Рейчел Грейсон сидела бы в своем кабинете в психиатрической лечебнице и пила маленькими глоточками черный кофе со сливками и тремя ложками сахара. Она всегда пила кофе ровно в восемь часов вечера в компании посеребренной рамки с фотографией ее детей, когда за огромным старым окном с решетками было пасмурно и темно, а под потолком висела люстра, разгоняющая по углам тени.

Но сегодня компанию ей составила ее давняя школьная подруга Сара. Она сидела напротив с идеально ровной спиной и напряженным выражением лица. Даже не притронулась к своей чашке и не поддержала вежливые расспросы Рейчел о работе.

— Послушай, — наконец сдалась та, — я не могу рассказать тебе, о чем мы говорим с твоей дочерью, но могу дать один совет.

Сара молча кивнула, сглотнув.

— Прекрати давить на Скай, иначе ее состояние усугубится. Дай ей время.

Женщина со вздохом скрестила руки и отвернулась, посмотрев в дальний угол между кушеткой и книжным шкафом. Ее взгляд стал упрямым, губы на мгновение болезненно сжались в белую полоску.

— Я не знаю. Я не могу. Это переходит все границы. — Она говорила отрывисто, при этом избегая смотреть на доктора Грейсон. Она разрывалась от чувств, ей одновременно хотелось согласиться с подругой (и, что важнее, доктором), и возразить. — Скай ведет себя так, будто ничего не произошло, чтобы мы с Джеком не переживали. Но по ночам она плачет. Рейчел, — она взглянула на женщину с болью во взгляде, — что мне делать?

Доктор Грейсон протянула свою руку через стол, и мама Скай дала ей свою. Голос доктора Грейсон был одновременно и сочувствующим, и строгим:

— Мы с тобой знакомы всю жизнь, Сара. Ты всегда была образцовой матерью, женщиной, на которую мужчина может опереться в трудный для него момент, женщиной, которой доверяют дети. — Ее голос стал приглушенным, сливаясь с зарождающейся за окном осенней ночью. — Ты должна быть благодарной, что дочь так ценит и любит тебя, что не хочет расстраивать.

— Но...

— И должна ответить на вопрос, — с нажимом продолжила Рейчел, сжав пальцы Сары. — Должна ответить для себя на вопрос, почему Скай не хочет рассказать тебе о том, что у нее на душе.

Сара вновь выпрямилась и осторожно отстранилась от Рейчел. Доктор Грейсон поднялась с кресла и налила себе дополнительную чашку кофе.

― Ты ведь знаешь, что Скай... была мертва?.. ― Даже не взглянув на рыжеволосую женщину в поисках подтверждения, Сара продолжила сухим, бесстрастным тоном: ― В ту секунду я подумала кое о чем. Подумала о том, что со мной случится, если моя девочка не придет в себя. Я сидела в коридоре, слушала, как плачет Джек, и думала, думала о том, что со мной будет, если она не очнется. ― Сара сделала глоток остывшего напитка, чтобы перевести дыхание. Ее глаза покраснели, но голос не дрожал. ― Это было эгоистично, но в тот момент я думала лишь о том, что уйду вместе с ней. Оставлю Джека, мальчиков...

Рейчел Грейсон нахмурилась, сведя брови. Она смотрела на подругу сверху вниз, встревоженно втянув щеки и сжав губы.

― Это состояние все еще не оставило меня, и я думаю, что Скай это чувствует.

Доктор Грейсон медленно вернулась за стол и осторожно произнесла:

― Скай говорила, что ты несколько недель не давала ей пользоваться машиной.

― Я очень... ― Сара поднесла дрожащую руку с чашкой ко рту, но опустила. ― Я очень боюсь. Каждую ночь, уже целый год, мне снятся кошмары. Снится, что она стоит посреди глубокого озера, и вода в нем черная и гнилая, и Скай тянет ко мне свои руки, но я не могу ее вытащить. Я пытаюсь дотянуться до нее, пытаюсь схватить пальцами, но рука... ― Сара опустила взгляд на свою ладонь. ― Моя рука просто скользит по ее коже, а затем я ее теряю.

― Сара, мы люди, и с нами может случиться что-нибудь ужасное в любой момент. Никто не в состоянии защитить нас.

Сара заплакала, не выдержав.

― Я знаю, но... ― Ее грудная клетка мелко подрагивала, взгляд опустился в колени, затянутые в черные классические брюки.

― Скай смелая девочка. И ты должна быть терпеливой и внимательной к ней. Всегда быть рядом. Понимаю, это кажется сложным, но твоя дочь сама должна довериться тебе. И как только она откроется, все вновь станет как прежде.

― Так ты думаешь... ты думаешь, я не должна обращать на происходящее внимания? Уже неделя прошла после того, как Том...

― Дай ей немного времени. Будь ее мамой. Она вернется. Немного времени всегда помогает прийти в себя... ― голос Рейчел затих, и она взглянула в окно на темно-синее небо, на котором с каждой секундой загоралось все больше звезд. ― Возможно, уже завтра ты увидишь, как она выйдет из комнаты и отправится по магазинам.

― Моя Скай ― и по магазинам?

Рейчел улыбнулась, вызывав слабую улыбку у собеседницы.

― Ну... возможно, она изменится не так кардинально.

***

Не совсем уверена в этом, но кажется, сегодня первое декабря. Я слышала, как отец, идя по коридору мимо моей спальни, обратился к кому-то по мобильнику:

— Не могу. Сегодня первое, я уже должен быть в тюрьме. Да, на встрече с клиентом. Не будет два дня. — Затем шаги прекратились у моей двери, и я услышала, как папа громко произнес: — Доброе утро, моя девочка!

И продолжил путь к лестнице, ведущей на первый этаж.

Интересно, как он догадался, что я не сплю? А может и не догадывался, а лишь притворился, что знает, и остановился у моей комнаты, надеясь, что я все слышу.

Но вместо слов отца я слышала хрипловатый, равнодушный голос Тома Гордона: «Мой отец не такой, как у тебя. Не заботливый папочка, который поет на ночь колыбельную. Мой отец вместо колыбельных приносил каждую ночь порцию боли и мучений. Приходилось засыпать под плач брата и крики матери. Я ненавидел эти звуки».

Я с трудом оторвала голову от подушки и посмотрела по сторонам, проверяя, не стоит ли Том у двери или у окна. Он не стоял. Конечно же, его не могло быть в моей комнате.

Ведь Том Гордон мертв.

Мертв.

Боже мой, — одновременно со словом «мертв» произнес мой внутренний голос.

Он умер неделю назад, двадцать четвертого ноября, но мне до сих пор не верится.

«Смерть случается со всеми людьми, Энджел, — вспомнила я слова Кэри Хейла. — Но есть вещи гораздо, гораздо хуже смерти».

Он был прав, есть вещи хуже.

Я никогда не желала для Тома подобной жизни. Я ведь, на самом-то деле, даже никогда не злилась на него. Он был болен, и мы должны были обо всем догадаться. Но я, как и все, не видела его. Я смотрела сквозь Тома. А там стоял некто, кто курил, пристрастился к наркотикам, влипал в неприятности и бросил надежду на счастливое будущее. На самом деле только один Том знал правду, знал, что у него нет будущего. Он знал и держал все внутри себя, надеясь только на одно — на свободу. И он добился ее так или иначе, единственным доступным способом.

Я зажмурилась и ткнулась носом в подушку. Ткань была мокрой, будто кто-то пожевал ее и выплюнул. За закрытыми веками я увидела окровавленную белую кисть, со вспухшей кровоточащей раной, и зажмурилась сильнее, накрывшись одеялом с головой.

Это видение стало частью меня, собственный крик все еще стоял в ушах, и, как бы я не пыталась отгородиться от него, он все звенел, и звенел, и звенел...

«Спасибо, что не дала мне сойти с ума». Том солгал, когда произнес те слова, — я позволила ему сойти с ума. Я бросила его. Я бросила его, потому что было слишком тяжело, слишком мучительно тащить его из той черной дыры, в которую он провалился.

Доктор Грейсон сказала, что кроме меня его никто не навещал. От осознания, что на него всем всегда было плевать, мое сердце болезненно сжалось до крохотных размеров, а легкие забились в лихорадке.

Нет, я всего лишь пытаюсь удавиться при помощи подушки.

Повернувшись на спину и глотая ртом воздух, я накрыла лицо ладонями, больше не сдерживаясь. Слезы прорвались наружу как сквозь сломанный шлюз. Пусть будет больно. Пусть будет больно, чтобы всегда помнить, что я сделала.

«Прошлое ― это всего лишь смятый листок бумаги. Необязательно хранить этот листок, исчерканный и исписанный неровным почерком, на видном месте. Можно просто избавиться от него».

Кэри Хейл был прав, я пришла в эту чертову психушку и запустила какой-то адский механизм. Мои вопросы и жажда добиться своего довела Эшли до нервного срыва, а Тома до самоубийства.

Боже мой, — опять прогудел внутренний голос. Он был глупым, и я ненавидела его.

Заткнись!

Том мертв.

Его больше нет.

Я повернулась на бок, тупо уставившись в стену. Плачь постепенно успокоился, дыхание выровнялось, и я почувствовала, как жжет щеки, подбородок, шею от соли. Дома было холодно. Или может быть холодно только мне? Пусть так. Пусть холод заберется под пижаму, расстелется на мне второй кожей, заморозит чувства.

О чем Том думал, когда решился на это? Что чувствовал?

Может быть, он был счастлив? Ведь он наконец-то получил желанную свободу.

Кого я обманываю, черт возьми? Просто так думать проще, так безопаснее. Думать, что Том не упал еще ниже, куда-то в неизвестность, а находится в тихом и умиротворенном месте, там, где он и хотел.

Но никто не хочет умирать.

Если бы только он узнал о том, что свобода наступила в ту секунду, когда его безумный отец оказался за решеткой. Возможно, это спасло бы его жизнь. А может быть, и нет.

Неожиданно раздался звонок на моем мобильнике, закопанном где-то между одеял. Будильник. Два часа дня. Я нажала на кнопку и в звенящей тишине уставилась в потолок, не двигаясь.

— Ты пыталась помочь только себе.

Заткнись, чертов голос!

Поднявшись с кровати, я приблизилась к шкафу. Ноги были ватными, тело, будто желе, пошатывалось из стороны в сторону, и я врезалась в письменный стол. Перед глазами все в очередной раз расплылось, будто слезным железам нужен был повод.

Зарывшись по пояс в шкаф, я стала копаться в коробках и наконец отыскала нужную. Вот она, дряхлая коробка с сокровищами из-под школьных туфель, купленных в шестом классе. Она уже не пахла кожей, а лишь пылью, старыми воспоминаниями.

Открыв коробку, я вытащила альбом с фотографиями и отыскала нужную.

― Твоя мама печет самый лучший мясной пирог, Скай!

Мальчик с фотографии едва ли отличался от своей взрослой копии, того Тома Гордона, которого я знала неделю назад. Уже тогда в его глазах читалась неподдельная грусть, а через его черные зрачки в мир выходила вся радость. Я думала, что из-за смерти матери. Думала тогда: просто Тому плохо. И мы с Дженни решили с ним подружиться, как-то приободрить. Специально искали неприятности, чтобы отвлечься. Тогда-то нас и заставила учительница работать в библиотечном чулане, сортируя книги.

Том был моим вторым лучшим другом, а затем он стал постепенно меняться, все сильнее и сильнее погружаясь в темноту.

Я достала фотографию, где мы вместе, — я, Дженни и Том, стояли у старого дерева в парке. Том был ниже нас ростом и выглядел хлипким голубоглазым ангелочком. Если, конечно, у ангелов черные как вороново крыло волосы. Все мальчики издевались над ним, а девчонки жалели.

Я улыбнулась сквозь слезы, вспомнив, как мы с Дженни полезли в драку с мальчишками, чтобы защитить его. Том вопил как девчонка и бегал вокруг нас, и тогда нам всем хорошенько досталось.

Мои пересохшие губы вновь увлажнились от слез. Соленая влага, коснувшись трещинок, вызвала боль, и я поморщилась.

Я была плохой подругой. Я должна была, должна, должна, должна была понять, что с Томом что-то не так. Но ничего не поняла.

С трудом поднявшись на ноги, я приложила нашу фотографию к стене, а затем прикрепила кнопкой.

Теперь мы будем на видном месте.

Я, Том Гордон и Дженни.

Я протерла глянец ладонью, вытирая разводы слез.

Вот и все, конец.

История мальчика, пережившего столько горя за свою короткую жизнь, подошла к концу. Он был тогда. Но теперь его нет. И нет никого, кто помнил бы его таким, каким его помню я — забавным парнем, у которого была аллергия на молоко.

Никто не узнает, что Том Гордон не был наркоманом и алкоголиком. Никто не узнает, что Том был хорошим.

Он просто был.

А теперь его нет.