Заслуженное наказание

Том Гордон, мальчик, с которым мы выросли бок о бок, выглядел ужасно. В своем голубом халате, которые носили все пациенты психиатрической лечебницы, он выглядел как человек, утративший свою личность, свое «я».

Мы сидели в общей комнате — небольшом зале с высокими окнами, выходящими на задний двор больницы. Кроме меня, Томаса и двух работников, вокруг не было ни души. Доктор Грейсон не позволила бы ему находиться в одном помещении с другими пациентами. Едва позволила мне поговорить с ним.

— Кто-нибудь знает, что ты здесь? — спросил Том, впрочем, без особого любопытства.

От его вопроса мне стало не по себе, ведь о таком обычно спрашивают маньяки-убийцы до того, как совершить преступление. А Том и есть маньяк-убийца.

Солнечный луч, нырнувший с неба на третий этаж, осветил левую сторону его лица и прекрасные волосы. Они больше не напоминали мне вороново крыло — скорее сладкий кофе с тремя ложками сахара. Противный остывший кофе, к которому потеряли интерес.

Несмотря на натянувшиеся в моей груди струны, напряженно загудевшие, я спокойно спросила, почему он спрашивает.

— Просто хочу знать, кто позволил тебе со мной встретиться.

У него должны быть черные глаза, — поняла я. Черные, словно ночь, словно окна в его пустую и отешенную душу. Но против моей воли, глаза Томаса были пронзительно-синими. Благодаря этим глазам я все еще помнила, что Том был моим другом.

— Почему ты так смотришь? — изогнул он бровь. — Думаешь, я свихнувшийся шизофреник, который набросится на тебя в любую минуту?

Его голодный тон голоса больно кольнул и одновременно заставил вспомнить, что Том — просто человек. Он не супермен, он не нечисть, он просто парень.

— Я просто думаю о всяком.

Боже, наверное, со стороны может показаться, что мы с Томом просто друзья, но не больше чем Ганнибал Лектер и его жертвы.

Том прищурился, изучая меня. Нет, не просто изучая, а читая меня. Я заперлась на замок, чтобы он не почувствовал мой страх, мой гнев и мою печаль, и не обратил против меня.

Но он все равно простодолжал листать меня страницу за страницей.

— Ты пришла, чтобы спросить, почему именно ты, — сказал он.

Моя партия должна была быть изначально выигрышной, но Том все переиграл. Вновь он знает ответы, а я в неведении. Все вокруг все знают, кроме меня.

— Ты уже придумала ответ?

— Нет, — солгала я. — Ты мне скажи.

Мои руки, сжатые в кулаки и лежащие на коленях под столом, дрожали. Том же, напротив, выглядел так, словно находился там, где всегда хотел. Он выглядел спокойным и рассудительным, не тем парнем, которого я знала в школе.

— Ты услышала обо мне и моей семье, и сделала выводы. — Он кивнул. — Да, Скай. Мой отец не такой, как у тебя. Не заботливый папочка, который поет на ночь колыбельную. Мой отец вместо колыбельных приносил каждую ночь порцию боли и мучений. Приходилось засыпать под плач брата и крики матери. Я ненавидел эти звуки.

Мое сердце сжалось от того, что я представила маленького, беззащитного мальчика с голубыми глазами с тем ужасным человеком, который назывался отцом и должен был любить его. Я отчетливо услышала слова моей мамы, будто она стояла за моей спиной: «Родители должны оберегать своих детей». Что бы случилось с Томом, если бы у него была такая мама, как у меня?

Я вдруг подумала, что Дженни была права, мне не нужно было приходить к нему. Не нужно было говорить с ним и проникаться сочувствием. Я нервно сглотнула, в горле мгновенно пересохло; пальцы болели, так сильно я сжала кулаки.

— Почему ты никому не сказал о том, что он делал с тобой? – было противно от того, как сипло звучал мой голос. Я не собираюсь плакать. Я не собираюсь жалеть его. Просто здесь пыльно. В этой чертовой психушке, наверное, горы пыли, которые теперь забились мне в рот и нос и вызывают слезоотделение.

Том с доброй улыбкой посмотрел на меня. Даже не с доброй, а со снисходительной улыбкой, и я почувствовала себя невероятной глупышкой, которая смотрит на мир через розовые очки.

— Иногда мир не такой, как мы себе представляем. Слышала о наркотиках? Слышала о наркодиспансере?

Я медленно кивнула, чувствуя, что в груди давит сразу несколько чувств. Жалость. Желание уйти. Ударить Тома и заставить его прекратить говорить так о себе. К себе он ничего не чувствовал — ни жалости, ни сочувствия, ни понимания. Глухое равнодушие. Он отказался от всех чувств, чтобы защитить себя.

Будто думал, что не достоин их.

— Я никогда не принимал наркотиков. — Том отвернулся к окну. Мне показалось, что ему стало сложно смотреть мне в глаза, поэтому он предпочел прищурившись, разглядывать ели, растущие во дворе. – Тогда отец избил меня до полусмерти, и мне несколько недель пришлось пролежать в больнице в соседнем городе. Врачу он сказал, что на меня напала банда каких-то хулиганов.

Я зажмурилась, медленно выдыхая.

Том знал, что ему не поверят. Его отец — школьный директор и многоуважаемый человек, который несколько лет борется с зависимостью единственного сына, который пристрастился к наркотикам после смерти любимой матери.

— Но ты был арестован за вождение в нетрезвом виде в тот день, когда кто-то напал на меня на озере, – вспомнила я. Том посмотрел на меня, пустым взглядом.

— Годовщина смерти моей матери.

Я облизала пересохшие губы.

Неужели – все правда? Нет наркотиков? Отец много лет издевался над ним и Том знал, что от него не сбежать, потому что мир не такой, как мы себе представляем?

Я вспомнила маму. Мою любящую маму с теплыми руками и ночным кремом, и папу, с его вечно строгим сдержанным лицом и убийственным сарказмом. Что, если бы у Тома были такие родители как у меня, что случилось бы тогда? Каким бы он стал?

— Я никогда не хотел причинить тебе боль, – вдруг произнес он, и я затаила дыхание частично от того, что удивилась, частично потому что в горле комок слез увеличился в размерах. – Не хотел, но иначе не мог. Иногда нам позволяют сделать выбор, благодаря которому твоя жизнь может измениться. Ты хватаешься за шанс словно сумасшедший. Потому что по-другому нельзя.

— Кто... предложил тебе выбирать, Том?

Я была сбита с толку.

В течение разговора я сидела с ровной спиной, из-за чего мой позвоночник начал гореть, но теперь я наклонилась к Тому, и могла бы схватить его за руки, если бы он не спрятал свои ладони в карманах штанов. Он опустил взгляд в стол.

Молчал, а я терпеливо ждала. В висках стучала кровь, глаза жгло, но я не реагировала, сосредоточившись лишь на парне, сидящем напротив.

— Помнишь, в седьмом классе во время наказания кто-то нас запер в библиотеке? — Он вдруг заговорил каким-то безжизненным тоном, от чего я вздрогнула. Судорожно кивнула, растерявшись от выбора темы.

О, я помнила тот проклятый день. Он маячил где-то на задворках моего сознания, тикал, как часовая бомба, раздражал. Некоторое время, несколько лет, этот чертов механизм молчал, но Том, напомнив мне о том дне, активировал бомбу.

Нас заперли в кладовке. Дверь была кособокой, но плотно вошла в коробку ― не сдвинуть. Мне было двенадцать, и я росла на дурацких страшилках близнецов. Про говорящую голову в чулане. Про девушку с дьявольскими рожками, которые она прятала под шляпой, маскируясь. Она, ― говорил Зак жутким голосом, ― насаживала на эти рожки своих жертв, обворожительных мужчин. В общем, их истории были бредовым бредом, но я понимаю это только сейчас.

А тогда у Томаса вдруг случился приступ паники настолько сильный, что он рухнул на пол и стал задыхаться, пытался хватать ртом воздух. Я просидела с едва дышащим Томом в библиотечном чулане десять часов. Или сутки. Или неделю. Может нам сказали правду, и прошло лишь полчаса, но для меня это время растянулось навечно. После того случая я четыре дня не появлялась в школе, два дня из них прорыдав в подушку.

Почему он вспомнил об этом именно сейчас?

Почему именно сейчас, когда я итак чувствую себя уязвимой. Меньше всего мне хотелось вновь вдыхать тот вонючий запах хлорки и пыльных тряпок, комком лежащих в углу. Меньше всего мне хотелось вновь чувствовать голову Тома на своих коленях, чувствовать его влажные черные волосы в пальцах. Я ощутила, как щиплет в уголках глаз, как ноет в груди.

Будто слов было мало, Том щедро сыпал еще и еще, вбивая их кольями в мое сердце.

― Спасибо, что была там. Спасибо, что не дала мне сойти с ума.

На мгновение в его глазах отразилось солнце. Я отчетливо увидела, что взгляд Тома стал взглядом свободного человека, который ни капли не жалеет, что оказался в этом месте с белоснежными стенами и с огромным слоем пыли на столах и полу. Может быть пыли не было, может быть мне показалось. Может быть мне показалось, что Том улыбается ― перед глазами все расплывалось от слез.

― Я же так и не поблагодарил тебя за тот день, ― рассеянно пробормотал он. ― А ты меня спасла.

Я должна что-то сказать в ответ.

Должна.

Необходимость сказать что-то встала комом в горле, вскрыла губы. Я вздохнула, но не смогла наполнить воздухом. Даже подалась вперед, протянув к Тому руку, но вдруг на мое плечо тоже опустилась чья-то рука, отодвинув меня назад.

― Скай. ― Это была доктор Грейсон. ― Тебе пора уходить. Том должен идти на терапию.

В его глазах медленно погасло солнце, будто зайдя за горизонт, взгляд вновь стал тусклым и бесстрастным.

Он что-то сказал беззвучно, но я не расслышала. Ошарашенно взглянув на доктора Грейсон, я лихорадочно думала, как задержать время, но Том уже покорно поднялся на ноги. Я тоже подскочила, решительно схватив его за руку.

Том вздрогнул, и эта искра жизни, прошедшая через его вены стрелой, заставила и меня напрячься. Он повел себя так, будто мимо проползла гремучая змея, случайно задев его лодыжку отвратительно-скользкой кожей.

― Том. Я приду завтра. Ты понял?

Не придешь, ― беззвучно ответил его взгляд. ― Не придешь, не лги.

― Эй! ― меня охватила паника. ― Я приду завтра, Том, я приду!

Мои пальцы в последний раз сжались на его руке, слабой, будто бескостной, а затем нас оторвали друг от друга. Тома увели за локоть. Он обернулся, прежде чем исчезнуть в дверях. И я увидела на его месте долговязого мальчишку с черными всклоченными волосами и круглыми глазами, похожими на блюдца.

― Твоя мама печет самый лучший мясной пирог, Скай!

Его голос все еще звучал в моих ушах, голос из детства, голос маленького Тома, но затем он растворился в тишине, а Том, уже взрослый парень, исчез за углом.

Я попыталась лихорадочно вспомнить, говорил ли он мне что-нибудь, и говорила ли я. Я же сказала, что приду завтра, верно?

Да, он сказал кое-что. Успел сказать с улыбкой, что я была единственной, кто навестил его.

Я сморгнула слезинку и слизнула ее с верхней губы, а доктор Грейсон легонько похлопала меня по плечу.

― Все образуется, Скай.

Нет, не образуется.

Мне так страшно. Мне так страшно, и я не знаю, что делать, не знаю, как выжить в этом хаосе.

Ничего не образуется.