Заслуженное наказание

В последнее время Эшли Хардман не могла выкинуть из головы вопрос: что случится, если она вдруг покончит с собой? Да, так она и думала. Без прикрас, без метафор. Убить. Себя. Так просто. Но что случится после? Каково это – покончить со всем происходящим?

Она забралась на подоконник и свесила ноги в ботинках вниз. По позвоночнику пополз холодок, и, будь она прошлой Эшли Хардман, тут же озаботилась бы тем, чтобы прикрыть чем-то поясницу. Но девушка только поежилась, равнодушно поправила задравшийся свитер, а затем глянула вниз в темноту, разверзшуюся под ногами.

После возвращения домой она часто думала о том, чтобы прекратить бесконечный болезненный поток мыслей и воспоминаний, неумолимо истязающий душу, но ей еще ни разу не хватило сил довести дело до конца.

Еще до того как Эшли подумала, она уже полетела вниз, соскользнув с подоконника. Бухнувшись на спину на влажную траву, она судорожно выдохнула облачка пара. Ее всхлип был признаком не боли, а безысходности. Она устала. От зависимости, от собственных ошибок, поток которых никак не желал прекращаться, устала от того, что больше никому не может довериться.

Я люблю твою сестру.

Эти слова Эшли прокручивала в голове столько раз, что они почти утратили свой смысл. Я люблю твою сестру. Как, как Кэри может любить Скай, ведь он даже не знает ее? И с каких пор Эшли интересуют подобные мелочи, ведь сама она сколько раз произносила заветное признание? И Тому, и еще бог знает кому. Те слова были лишь пустым звуком. Кэри же был жестким и искренним, без доли сочувствия и сострадания. Он мог бы даже не произносить их вслух, - по лицу итак все было ясно. Упрямый взгляд темных глаз, напряженные скулы, складка между бровей.

Я люблю твою сестру.

Он уже однажды помог Эшли, и вот теперь ему надоело опекать ее, немощную девушку, которая преследует его изо дня в день, требуя внимания.

- Небо как в тот день, - прошептала Эшли с усилием. Голос был хриплым и словно чужим.

Я люблю твою сестру.

А мне что делать?

Небо над городом было в точности как в тот день, без единой звездочки. Улицу тесным смогом, будто шерстяным серым шарфом, укутал туман. Такой плотный, что сквозь него едва было видно рассеянный свет уличных фонарей. Такой плотный, что если Эшли закричит во все горло, ее вряд ли кто-нибудь услышит.

Она на ощупь достала из внутреннего кармана пальто фляжку с виски и сделала глоток. Пролив на подбородок и грудь несколько живительных капель, Эшли выругалась и попыталась сесть. Горло тут же обожгло, но на смену резкой боли пришло облегчение.

Эшли легонько дотронулась кончиками пальцев до лба. Почувствовав у кромки волос влагу, она поняла, что поранилась, и вдруг рассмеялась. Ничего не чувствую! Абсолютно ничего!

На нее нахлынул поток эйфории, а затем вдруг в сознании сгрудились беспокойные мысли. Что будет, если Эшли решит вернуться домой? Как Энн и Билл отреагируют на ее появление в подобном виде? А что сделает Скай, эта святоша?

Она все время пыталась ей помочь. От этого-то Эшли ненавидела двоюродную сестру еще сильнее.

Я люблю твою сестру.

Кем. Она. Себя. Возомнила?

Она... она считает, что помогает ей таким отношением, таким поведением, жалостью, сочувствием в глазах? Эшли ненавидела это. Она ненавидела, когда так смотрели, потому что знала, что при этом чувствует человек. Сама была такой. Сама такая.

Встав на четвереньки, Эшли Хардман надрывно закашлялась. Волосы прилипли к лицу, но она не озаботилась тем, чтобы убрать их. Подавив тошноту, она наконец поднялась на ноги и, пошатнувшись, медленно направилась по ухоженной лужайке к дороге.

Малейшее движение причиняло боль во всем теле, вдоль спины под влажной от пота футболкой, которую Эшли не потрудилась поменять после сна, уютно расположился холод, остужая каждую пору. Она поежилась, содрогнувшись всем своим существом, и застыла посреди пути. На мгновение лужайка завертелась-закрутилась перед глазами, но секунду спустя встала на место.

План, - отрывисто подумала Эшли. Она была не настолько пьяна, насколько могло показаться, просто чувствовала себя выжатой, словно лимонная долька. От слез и алкоголя туманилось в голове, но в том, что ей просто необходим план, она была уверена на все сто. - Иэн. Иэн Грейсон, - подсказал внутренний голос, который казался более решительным, смелым и трезвым, чем собственный голос Эшли. – Нужно найти Иэна.

Зачем и для чего ей искать Иэна, и главное, как сын доктора Грейсон ей поможет, Эшли Хардман не знала, но восстановив в памяти его фигуру вплоть до таких мелочей, как небольшой шрам от ожога под локтем, она почувствовала себя лучше. Значит ее решение – правильное решение.

Иэн Грейсон. Он вдруг превратился из аутсайдера в негласного помощника и спасителя (он такой же святоша, как и Скай), все время был там, где нужно, чтобы дотащить вымотанное, высушенное досуха тело одноклассницы до каморки клуба, в которой стояла кушетка, или до своей квартиры.

Ботинки отчего-то промокли, и внутри почувствовалось неприятное «хлюп-хлюп», «шамк-шамк». Чавканье влажных носков вдруг развеселило Эшли, и она с хохотом подалась вперед, быстро ускорив шаги.

Хлюп, хлюп, хлюп, хлюп, хлюп! – натужно стенали ботинки, скользя по траве.

И вдруг она увидела сквозь рассеянный дымчатый смог тумана, приближающийся свет, и поняла, что вот он – шанс. Губы все еще были растянуты в улыбке, а сердце дикой птицей взвилось вверх, в небеса.

Машина приближалась, желтый свет фар становился интенсивнее.

Сердце Эшли забилось так быстро, что она с трудом расслышала собственные мысли.

Но затем вперед пробилась одна единственная, мощная, сильная, толкнувшая ее в спину, и заставившая без дальнейших раздумий сделать шаг: «пора».

Пора, - прогудел ее внутренний голос, тот, который более решительный и смелый.

Пора.

Пора, - и Эшли шагнула на дорогу одним твердым большим шагом.

Я умру?

Но ничего не произошло. Ее буквально сбил с ног собственный коктейль ощущений: дикий страх от предчувствия боли смешался с необъятным облегчением. Она шлепнулась назад на асфальт, выбивая из груди воздух до последней капли, и застыла.

Ничего не происходило. Над головой, словно два прожектора, светили фары автомобиля. В их свете клубился влажный туман, будто пронизанный мириадами пылинок.

Он едет? Он не едет?

Кто-то рывком поднял Эшли на ноги. Это было так внезапно, что ее голова шатнулась в одну и другую сторону. Тело было податливым, как кусок пластилина.

- ТЫ РЕХНУЛАСЬ?!

Она услышала парочку крепких ругательств и с трудом открыла глаза. Оказывается все это время Эшли Хардман, ожидая, когда завершатся ее земные страдания, до такой боли зажмуривалась, что теперь верхние и нижние ресницы еле отлипли друг от друга.

- Ты что...

Иэн Грейсон?

Разве это возможно, что он здесь, здесь, буквально в шаге от ее дома, в шаге от нее? Он был взбешен, и она попыталась отстраниться, но Иэн держал крепко. Затем вдруг приблизил свое лицо и недоверчиво (с презрением) спросил:

- Ты пьяна?

- Отпусти меня, Иэн. – Эшли хотела, чтобы слова были громкими и внушительными, но голос принадлежал не взрослой восемнадцатилетней девушке, а трехлетнему ребенку. Тошнотворный, плаксивый, малоразборчивый. И, совсем усугубляя свое жалкое, ничтожное положение, она добавила: - Лучше не прикасайся ко мне, а то...

- А то что?

- Я же... вся... грязная. И пьяная.

- Что за чушь, - отрезал он, и, с намеренной силой крепко схватив за локоть, потащил к машине. Она затормозила по асфальту, едва не вывернув лодыжку, но засунуть внутрь салона Эшли, с трудом держащуюся на ногах, Иэну Грейсону не составило труда. Он оглушительно хлопнул проржавленной дверью, и, вполголоса ругаясь, обошел автомобиль и устроился на водительском сидении.

Повисло молчание. Иэн развернулся к пассажирке, будто хотел что-то сказать. Секунды тишины превратились в минуты.

- Он просто не знает, что сказать, - поняла Эшли, ощущая себя как никогда в жизни паршиво. – Или знает, но не может подобрать слов.

Она подтянула ноги к груди и ткнулась лицом в колени. Ее одолели сомнения, а голову наводнили черные густые мысли, как смола. Зачем он заставил меня сесть в машину? Почему я не убедила его отстать? Но я и не хочу. Я не хочу, чтобы он отставал, я хочу, чтобы Иэн был рядом, но при других обстоятельствах.

Да, Эшли Хардман хотела познакомиться с Иэном Грейсоном в другой ситуации. Но правда в том, что он всегда был таким. А она нет.

Эшли услышала вздох, который говорил о многом, например «как же я от тебя устал», а затем машина тронулась с места.

Он вновь решил, что не хочет влезать в это черное смоляное болото.

- Опять собираешься меня опекать? – с вызовом осведомилась Эшли, выпрямляясь на сидении.

Да, она хотела, чтобы он сказал «да», мысленно упрашивала ответить положительно. Но не в этой ситуации. В другой. В другой ситуации, где она осталась бы прежней, и Иэн Грейсон был бы прежним, в той вселенной, где их дорожки, несмотря на различие, пересеклись.

Внезапно он свернул в сторону, увозя ее прочь от дома, и вытащил из бардачка салфетки. Эшли пришла в голову безумная мысль, что это ради нее, ради нее он хранит в салоне машины салфетки. Ради нее он выехал на дорогу, - чтобы найти и уберечь от беды.

Безумная, - одернула себя Эшли.

- Такова моя участь – быть твоей нянькой, - ответил Иэн невозмутимо. Его слова, брошенные спокойным, чуточку даже насмешливым тоном, резанули Эшли по груди острее ножа, но она не подала виду.

Эшли приняла пачку салфеток, вытащила одну и осторожно приложила к голове. Судя по отражению в зеркале заднего вида, она выглядела малопривлекательно с тонкой бордовой дорожкой, сбегающей вниз ото лба по щеке и к подбородку.

- Куда мы едем? – спросила она, и привычно затаила дыхание, ожидая напороться на возмущенное «хватит, Эшли, нет никаких мы»!

- Ко мне домой. У тебя кровь.

- Я... упала. Ты мог бы отвезти меня...

- Все нормально, - остановил Иэн, выезжая на широкую трехполосную дорогу и нажимая на педаль газа. Не то чтобы Эшли знала, куда ее можно было отвезти, и не то чтобы она хотела куда-то исчезнуть из салона. Но его непроизвольная, шутливая жалоба быть ее нянькой, обидела. Он прав, но она не хочет, чтобы он был ее нянькой. Совершенно не это ей нужно.

- Я купил для тебя полотенце и щетку. Серьезно, я не шучу, - Иэн подкрепил свои слова твердым тоном голоса и взглядом, брошенным в сторону изумленной Эшли, застывшей с влажной розовой от крови салфеткой, прижатой к щеке. – У меня действительно есть... А впрочем неважно. – Через секунду его голос стал мягче: - Можешь не беспокоиться, я никому не скажу о нашем забавном приключении на дороге.

Она не ужаснулась, как в самый первый раз, когда Иэн Грейсон только раскусил ее намерения, но почувствовала очередной, очень яркий и мощный приступ боли. Будто кто-то насадил ее сердце на вертел, насквозь проткнув грудь.

Про себя девушка спокойно констатировала: «Иэн Грейсон знает, чем я занимаюсь. И он не спрашивает, потому что ему плевать. Ему плевать, о чем я думаю и почему так поступаю».Эшли кивнула сама себе: «Правильно, ведь так и должно быть, ведь я не сделала для него ничего хорошего».

Она фыркнула от смеха, подумав о том, что Иэн, наверное, желает оказаться эгоистичным парнем, а не добрым рыцарем, помогающим девушкам в беде. Ха-ха, рыцарь на ржавом автомобиле! А она – девушка в беде. Ха-ха!

Эшли судорожно вздохнула и вытерла рукавом свитера, натянутым на ладонь, глаза и нос. Кожа вспыхнула огнем от боли, по освободившимся от влаги дорожкам скатились новые порции крупных соленых слезинок.

Иэн сидел рядом, не реагируя на странное поведение попутчицы, и девушка не могла решить для себя, хорошо это или плохо. Наконец она взяла себя в руки и, прочистив горло, поинтересовалась осипшим голосом, почему он возвращается так поздно.

- Рейчел работает в ночную смену. Я должен остаться со своей сестрой.

Эшли удивилась, ведь она и понятия не имела, что у него есть сестра. Она произнесла это вслух, и Иэн тем же бесстрастным тоном голоса:

- Ты и не должна знать.

Разговор не клеился, а Эшли так хотелось отвлечься. Она потерла ладони друг от друга, и Иэн, заметив это движение, тут же включил отопление. Девушка уловила, как он склонился, щелкнул на кнопку, и вновь выпрямился, при этом не сказав ни слова.

Почему я раньше тебя не замечала? Почему я раньше не замечала эти высокие скулы, немного отстраненное выражение лица, упрямо сжатые губы, твердый взгляд? Почему раньше не замечала, что ты добр даже с теми, кто этого не заслуживает, почему не замечала, что ты из тех парней, которые молча придут на помощь? Почему потратила время на...

Ответ на все эти вопросы один: Эшли Хардман всегда злилась, что этот высокий, стройный парень не поддается на провокации, в то время как она стала такой же как все, стала похожей на своих подруг. Или подруги стали похожей на нее – кто разберет? А Иэн Грейсон никогда не боялся пойти против глупых правил, отстоять свою точку зрения, бороться за то, что ему нравится, пусть другим это было не по душе. Эшли втайне завидовала ему, потому что он не сломался, а она – да, потому что он несмотря ни на что остался самим собой.

- Что? – вдруг спросил он, и Эшли, сфокусировав взгляд, поняла, что смотрит на него непозволительно долго. – Ты хочешь что-то спросить?

- Нет, просто думаю о тебе, - ответила она правду. Да, хоть Эшли Хардман и была ужасным, поврежденным человеком, но было у нее кое-что, чего никто не мог у нее отнять – уж с собой-то она всегда была искренней, и могла прямо сказать другому о своих чувствах.

Но Иэн вдруг отвернулся и холодно сказал:

- Не надо.

- Не надо что? – сердце Эшли пропустило удар.

- Не нужно влюбляться в меня, Эшли. ― Такого она точно не ожидала; чего угодно, только не этого ― не открытого ответа на ее даже не заданный вслух вопрос. Тут же от лица отхлынула вся кровь, и та, которая текла из раны на лбу над правым глазом, разом свернулась, закрылась. Эшли почувствовала, что дрожит. От унижения, слез, ― неважно, ― и попыталась взять себя в руки.

Между тем Иэн Грейсон спокойным голосом продолжил, внимательно следя за дорогой:

― Ты ведь понимаешь, что мы слишком разные и никогда не найдем общий язык, ― произнес он уверенно. Говорил так, как говорит человек о своих планах на завтрак; констатировал всем известный факт, о котором Эшли почему-то не знала.

― Поэтому давай продолжим делать вид, что ничего не происходит, ― закончил он. Он сжимал пальцы на руле, а Эшли казалось, что на ее горле. Сдавил ладонями дыхательные пути так крепко, что у нее враз перехватило дыхание и закружилась голова. ― Я всегда буду там, где ты попытаешься себя убить, и буду вытаскивать из того дерьма, в которое ты сама же себя и загнала.

― Высади меня здесь.

Эшли не узнала свой собственный голос, таким холодным и мертвым он прозвучал.

― Нет. Я отвезу тебя домой, потому что, хоть ты и не хочешь, но тебе нужно промыть рану и принять ванну.

Не твое дело! ― мысленно завопила она. ― Это все не твое дело! Не твое тело, не твои раны!

Но она чудом сдержала в крепкой хватке рвущийся из груди, застывшей на выдохе, горячий разрушительный огонь.

― Просто высади меня, и сделаем вид, что ничего не происходит.

― Я же сказал, нет, ― повторил Иэн, подкрепив слова весомым взглядом.

От его острого и упрямого взгляда Эшли наконец-то смогла вздохнуть.

― Ладно, ты прав.

Она так резко сдалась, что Иэн еще несколько секунд удивленно смотрел на нее, но потом перевел взгляд на дорогу. Сердце Эшли колотилось как бешеное, но она заставила себя успокоиться и подумать о том, что Иэн прав. Лучше пусть ее в таком виде видит он, а не родители.

Пятнадцать минут гнетущего молчания, ― и вот дряхлый автомобиль свернул на частную дорогу, и Иэн бесстрастно предупредил:

― Пожалуйста, дома веди себя так, будто ты не хочешь себя убить.

Эшли украдкой вытерла слезы, тихо вздохнула, беря под контроль голос, а затем с вызовом произнесла:

― Да, ты прав, я самоубийца. Поэтому, раз мы расставили все точки над «i», почему бы тебе не высадить меня где-нибудь на обочине. И, раз уж на то пошло, ― добавила Эшли с сарказмом, ― я была у твоей матери именно по этой причине.

― Я не хотел тебя задеть. Я лишь привык быть прямолинейным. Как и ты.

Эшли резко повернулась в его сторону и выпалила:

― Та ты что, мне мстишь?!

Он тихо, но совсем не весело рассмеялся:

― Каким образом? Или я должен быть тактичным только потому, что тебя замучила депрессия?

― Ты ничего не знаешь! ― заорала Эшли, забыв о своих планах держать огонь в крепкой хватке пальцев, забыть о том, что она не хотела показаться еще более уязвимой, чем есть на самом деле.

Иэн резко нажал на тормоз, и Эшли испугалась, что сделала что-то не так, но это чувство было лишь уколом, тут же исчезнувшим. А кровоточащая рана так и осталась.

― Кое-что я все-таки знаю, ― холодно сказал Иэн, поворачиваясь к ней. ― Я знаю, что ты такая эгоистка, что решила, будто тебя в мире ничего не держит. Тебе плевать на родных и друзей, потому что тебе вдруг показалось, что ты не справишься.

Опять повисло молчание. Иэн изучал лицо Эшли в сумерках, явно пытаясь увидеть там сопротивление, огонь, злобу, но не увидел ничего. Будто его слова, которые он (может быть действительно) сказал специально, оказались ведром ледяной воды, вылитой на ее голову.

― Иэн, открой дверь, я хочу выйти.

― Нет, пока ты все мне не расскажешь, ― сказал он даже до того, как подумал. Он и не думал. Слова сорвались сами собой, как «оговорка по Фрейду», ― любила повторять Рейчел. Он понял, что, несмотря на холодность, несмотря на раздражение, он хочет знать, что случилось, потому что он оказался во всем этом замешан.

Эшли опять взбесилась:

― Зачем я должна это делать, если ты все равно меня не понимаешь и не поймешь? Я не хочу тратить время на такого, как ты. И сделаю то, что ты и попросил ― не стану привыкать к твоей заботе! ― вспылила она. ― И вообще к тебе!

Затем она отвернулась и стала дергать дверь, чтобы выйти. Наконец-то послышался щелчок, ― Иэн Грейсон не выдержал истерии, ― и дверь открылась. Эшли ступила на влажную дорогу закутанной в клубящийся туман улицы.

Она раздраженно зашагала назад к дороге.

Он. Ничего. Не знает.

Колено побаливало, и Эшли отстраненно подумала о том, что до разговора с Иэном вообще не чувствовала боли. А теперь тело вдруг ожило, ударило по нервным окончаниям, как по струнам, постучалось в сознание болью. Иэн Грейсон ничего не знал, абсолютно ничего, он ничего не чувствовал, он не испытал того, что испытала Эшли, не пережил того, что пережила она. Поэтому пусть закроет рот!

Он резко схватил ее за руку, развернув лицом к себе.

― Отпусти! ― рявкнула Эшли, но, обернувшись, увидела незнакомого мужчину, отшатнувшегося от нее как от огня.

― Просто... ― растерялся он, увидев такое внезапное сопротивление от незнакомой девушки. ― Я просто хотел вам помочь. Вот, вы обронили.

Эшли удивленно опустила взгляд на протянутую незнакомцем руку, и обнаружила, что тот держит ее мобильный телефон.

― Спасибо, ― сказала она, поглядев за его плечо. Иэна Грейсона нигде не было, значит, он уехал и просто бросил ее. Взглянув на мужчину, она еще раз поблагодарила его и бросилась бежать. Колено больше не болело, как и лоб. А может быть, боль в душе была яростнее и сильнее физической боли.

Он ничего не знал, совсем ничего, и не имел права делать какие-то глупые выводы, думать...

Зачатки привязанности, которые Эшли стала испытывать к Иэну, рассыпались в один миг. Она почувствовала себя даже хуже, чем прежде, глубоко несчастной и одинокой.

Одиночка, ― произнесла она про себя.

Униженная и разбитая одиночка.

Ты антикварная ваза, которую выкинули на помойку после того, как поняли, что отреставрировать и привести в подобающий вид не удастся.

Она неспешно пересекла пустынную площадь и остановилась у круглосуточного кафе. Опять стало смешно, потому, что именно в эту минуту ей страсть как захотелось горячего шоколада. Да, ― решила Эшли, ― мне не повредит выпить чашку-другую, прежде чем встретиться с Энни.

Когда девушка рассеянно направилась к кафе, она тут же заметила знакомый автомобиль Томаса Гордона. Он подвел к машине Еву, и, крепко удерживая ее за талию и прижимая к себе, отпер заднюю дверь и, балансируя, осторожно уложил на сидение.

Эшли вмиг протрезвела, удивившись и разозлившись. Ну и выскочка, ну и святоша! ― взбешенно подумала она о президенте школьного совета. ― Даже не идет, а волочится за Томом!

Но затем Эшли насторожилась. Ева Норвуд не была любителем алкоголя и подозрительных развлечений.

Может быть, что-то случилось?

Например, Ева упала и расшибла голову, а Том собирается отвезти ее в госпиталь?

Эшли осторожно приблизилась к машине, и, заглянув за плечо своего бывшего парня поинтересовалась:

― Все в порядке? Еве стало плохо?

Том, до этого что-то делающий с ногами Евы (кажется, он пытался удобно устроить их, чтобы запереть дверь), медленно выпрямился и обернулся. Эшли в ту же секунду почувствовала, как ее грудь сжимается в тиски.

Это был тот самый Том Гордон, в которого Эшли когда-то была влюблена. Его образ, состоящий из кожаной куртки, потрепанных штанов и дорогих кожаных ботинок. Тот плохой парень, который всегда готов был прийти на помощь.

Теперь Эшли не нужна его помощь.

А Томми вдруг стал плохим парнем не только снаружи, но и внутри.

Он внимательно посмотрел на Эшли из-под полуопущенных ресниц, будто считывая ее мысли, как раньше, когда они встречались, и он говорил, что может угадать, о чем она думает.

Ничем хорошим это не закончится.

Эшли отступила на шаг назад, но не что бы сыграть в игру, как раньше. Он не изучал ее, не шарил по лицу, ― смотрел глаза в глаза. И оттого казалось, что он прожигает в коже Эшли дыру.

― У тебя идет кровь, ― вдруг сказал он.

― А. ― Рука девушки автоматически метнулась ко лбу.

― Ева выпила лишнего, ― без предупреждения сменил он тему. ― А тебе следует уйти домой. Сейчас же. Если не хочешь неприятностей.

Его взгляд опять метнулся к ее голове. Взгляд на секунду задержался на кровоточащей ранке, затем спустился к глазам, к губам, и вновь к глазам.

― Ведь ты не хочешь неприятностей?