Глава 12.2
***
Этим же вечером, не то чтобы внезапно и неожиданно, но меня начала игнорировать мама. Она с хмурым видом жарила оладьи, очень злобно пришлепывая их лопаточкой, и, когда я попыталась с ней заговорить, строго приказала молча ждать ужина. Конечно же, мне не оставалось ничего иного, чтобы опуститься на стул за барной стойкой и терпеливо ждать, когда мамуля сменит гнев на милость. У нее был очень усталый вид, под глазами мешки, между бровей, казалось бы, навсегда въевшаяся в кожу складка.
Она специально долго возилась с оладьями, каждую из них очень больно на вид прихлопывая прибором. Папа, заглянувший на кухню, поморщился, словил мой грустный взгляд и покачал головой. В другой ситуации он, может быть, и вступился за бы за меня, но не в этой.
Не выдержав очень напряженного и опасного молчания, я сорвалась со стула, обошла стойку и крепко-крепко обняла маму со спины, прижав к себе.
― Мам, я ведь не виновата.
Она резко обернулась, и мне пришлось выпустить ее из объятий и отойти на безопасное расстояние от ее руки, в которой лопаточка выглядела совсем как меч (или другое какое оружие).
― Я тебя не виню, Скай! ― на ее лице появилось такое живое возмущение, что я даже испытала облегчение: мамуля заговорила со мной! ― Я зла, о-о-очень зла, ― протянула она слово «очень» будто по вытаращенным злым глазам нельзя было догадаться насколько. ― Но не на тебя! Господи боже, да как же мы могли оставить тебя одну?! А если бы что-нибудь случилось!
Ясно, видимо, эти оладьи были ее и папиным воплощением, и вовсе не меня она хотела прихлопнуть раскаленной железякой. Я облокотилась о столешницу, и очень миролюбиво и терпеливо произнесла в сотый раз:
― Ты всерьез думаешь, что кто-то пытался меня убить? ― И для пущей убедительности я закатила глаза. ― Мам, мы живем в этом чахлом городишке, а не в Вегасе, понимаешь? Это просто какой-то студент перепил, вот и все.
Хоть я и сама не верю в то, что говорю, но, кажется, слова звучат довольно убедительно. Я просто обязана заставить маму поверить во всю эту чушь, иначе далее возможны лишь два варианта развития событий. Первый: мама решит, что у меня галлюцинации и подсадит или на таблетки, или отправит в психушку, или, что вероятнее, соединит в прекрасный альянс оба варианта. Второй вариант заключается в каждодневном, даже ежеминутном преследовании меня моими родителями, ведь, если мама будет думать, что кто-то пытается меня убить (что правда), она не оставит меня в покое.
Некоторое время она молча следила за моим выражением лица, на котором я изо всех сил старалась сохранить нейтральное выражение, затем недовольно скрестила руки и бескомпромиссно заявила, что завтра я останусь дома.
― Не откажусь, ― пробормотала я с очевидным облегчением. Мама, заметив, как расслабились мои плечи, подозрительно спросила:
― А почему ты так обрадовалась? Живо рассказывай, что ты от меня скрываешь! Ты ведь что-то скрываешь, верно?
― Оладьи, мама! ― очень правдоподобно заголосила я, скосив глаза в сторону плиты. ― Божечки, оладьи горят!
Она переполошилась, опустила руки и обернулась к плите. Кажется, оладьи и вправду подгорали, потому что она засуетилась со сковородой. Я тем временем думала, что бы такое соврать. Когда она обернулась и выжидающе вскинула брови, демонстрируя непоколебимость, я уже была готова. Положив руки на ее уставшие плечи, я легонько помассировала мышцы, про себя приговаривая «расслабься, расслабься, расслабься», а вслух предложила ей подняться наверх и прилечь.
― Вы с папой только что вернулись с дела. Даже не спали! Ужас! Я бы сошла с ума! А я сама здесь все сделаю.
Мама оторвала мои пальцы от себя и проворчала:
― Не подлизывайся. Я и схожу с ума из-за своей дочери.
― Не преувеличивай, ― отрезала я, возвращаясь на свое прежнее место. С души вдруг свалился невероятно тяжелый склизкий валун, и вот кухня засияла ярким желтым светом, который отражался от натертых поверхностей, и синяки под мамиными глазами больше не были такими удручающими. Я продолжила: ― Какой-то алкаш набросился на меня на вечеринке, подумаешь, такое с каждым случается. Ну ладно, не с каждым, ― запнулась я, когда мама зыркнула в мою сторону. ― Ну... не с каждым. С тобой такого не случалось?..
― Зубы мне не заговаривай! ― приказала она, воинственно ткнув в мою сторону лопаткой, с которой чудом не соскользнул вкуснопахнущий румяный оладушек. Опомнившись, мама шлепнула его на гору близнецов, покоящихся на фарфоровой тарелке. ― И прекрати уже свои шуточки. Думаешь, нам с отцом смешно, когда мы возвращаемся домой и видим тебя в синяках?
Я потупилась, пробубнив:
― Это потому, что я тебя знаю, вот и шучу. ― Не глядя на мать, я принялась тереть ногтем царапину на столешнице. ― А мне как, представляешь? Ты ведь и ночью теперь не уснешь. ― Я глянула на нее предупреждающе. ― Только не говори, что до утра будешь эти оладьи жарить!
Она с вызовом подтвердила, отвернувшись к плите:
― Да, ты угадала. Я всю ночь буду на страже жарить оладьи, а все из-за моей дочери! ― Мне показалось, ее голос внезапно осип. ― Которую хотят убить!
― О. ― Я хотела что-то резко ответить, но не нашлась. ― Мам, ты в порядке?
Она промолчала, лишь плечи очень многозначительно напряглись. Тот каменюка, который скатился с моей души как с горы Эверест, вернулся со своими приятелями, чтобы отомстить. Мне не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в свою комнату. Потому что я ненавижу, когда мама плачет. Тем более из-за меня.