<53>
Я вынес её из душа, как хрупкий кусочек света, не способный больше нести бремя ночи. Она смеялась, мокрая, растрёпанная, с довольной ухмылкой на губах и огнём в глазах, и каждый её звук отдавался во мне будто удар молота по броне. Остатки самообладания плавились на её коже.
Я уложил её на постель, прикрыл одеялом, поцеловал в висок — думал, что на этом всё.
Но Эль не собиралась останавливаться.
— Знаешь, если ты сейчас не тронешь меня снова, я обижусь, — пробормотала она, потягиваясь, как кошка. — Или ты всё? Сгорел на подлёте?
— Сгорел? — я фыркнул, ложась рядом, накрывая её телом. — Девочка, я только разогреваюсь.
Она хихикнула и потянула меня за шею к себе. Всё понеслось по новой — пошлые шутки, поцелуи, искры, безумие. Мы проваливались друг в друга, будто пытались стереть прошлое и зарыться в настоящем настолько глубоко, чтобы не осталось ни одного воспоминания, кроме нас.
Мы остановились только под утро, вымотанные, но такие живые, как никогда.
Солнечный свет скользил по её телу, когда она, потянувшись, прошептала:
— Ну что, Азраил… всё ещё думаешь, что я изменилась?
— Думаю, что теперь ты опаснее, чем когда-либо, — ответил я с усмешкой, вставая с кровати.
Мы вышли из спальни вместе, ленивые, полуодетые...
На кухне сидели Люцифер и Михаил.
Михаил взглянул на нас, потёр виски и мрачно пробормотал:
— Ну что, вымолил прощение, Азраил? Или до сих пор на испытательном сроке?
Я только собирался открыть рот, когда Люцифер будто нехотя бросил, с видом отца, который слишком хорошо знает, что натворил его непослушный сын:
— По крайней мере, теперь ясно, откуда этот ураган на небе. Подумать только, раньше для апокалипсиса хватало одного моего слова. А теперь достаточно этих двоих в спальне.
— Заткнись, — отрезал я, не глядя на него, проходя мимо. — Ни тебя, ни твоего мерзкого чувства юмора никто не звал.
Я чувствовал, как Эль усмехнулась у меня за спиной, а Михаил с видом мученика откинулся на спинку стула.
— А с тебя, — я бросил, глядя на Люцифера с холодной яростью, — я ещё спрошу. За то, что подставил её. За то, что наделил Эль силой, с которой не справился бы и Архангел. И, мать твою, даже не посчитал нужным сказать нам хоть слово, пока мы ломали себе головы, откуда всё это взялось.
Он вскинул брови, совершенно не понимая, о чём речь.
— Подожди... Что? Какой силой?
Я уже видел, как в его глазах зарождается подозрение. Медленно, как затухающая звезда, в которой вдруг снова вспыхивает свет. Он перевёл взгляд на Эль — всё ещё в моей рубашке, растрёпанную, но с гордо поднятой головой.
— Нет… — прошептал он. — Нет, подожди... Эль… Элиэя?
Я почувствовал, как в нём что-то ломается. Он отшатнулся, будто перед ним появилась тень давно забытого кошмара.
— Это… это была ты?.. — он говорил почти шёпотом. — Ты... ребёнок… тот самый, кому я…
Его лицо побледнело. Он взглянул на меня, потом на неё, будто всё только начинало складываться в единую, невыносимую картину.
— Где её мать? — его голос был хриплым, глухим, почти неслышным.
Тишина повисла в комнате. Эль отвела взгляд. Боль на её лице промелькнула быстрее молнии. Люцифер замолчал, дыхание у него сбилось, будто его ударили в живот.
Я шагнул вперёд и, сдерживая злость, повернулся к Михаилу.
— Присмотри за ней. На пару минут.
Но Эль, вздернув подбородок, тут же парировала:
— Я тебе что, собачка? Может, меня во двор пописать вывести?
Я чуть ухмыльнулся и, не удержавшись, наклонился к ней:
— Если пойдёшь на четвереньках — только свистни, я поводок принесу.
Она прыснула со злостью, но я увидел, как уголки её губ дёрнулись — она боролась с улыбкой.
Не дожидаясь ответа, я развернулся и направился к выходу, кивнув Люциферу. Он последовал за мной, всё ещё в шоке.
— Вчера Михаил оживил её воспоминания, — начал я. Голос был ровный, но внутри уже клокотало. — И мы увидели всё.
Как Рафаил убивал её мать. Как он, тварь, забрал Эль наверх. Как она росла в страхе и одиночестве. И как ты, сука, вручил такую силу ребёнку беззащитной женщины — и даже не удосужился проверить, что с ней будет!
Люцифер шагнул ближе, глаза полыхали яростью:
— Да пошёл ты нахрен, Азраил! — рявкнул он. — Ты хочешь знать, почему я тогда исчез? Я, мать твою, в это же самое время спасал твою задницу! Мой грёбаный братец, возомнивший себя заместителем Папули, пытался тебя прикончить, впрочем, и сейчас он не сдаётся, как видишь!
Он уставился прямо в мои глаза, дыша тяжело:
— Не тебе меня учить, что такое ответственность. Я заплатил за каждое своё решение. И если бы не я — ты бы вообще не дожил до этого момента, чтобы качать права и выливать свою злобу на меня.
Я стиснул челюсти, чувствуя, как во мне кипит всё.
— Ты дал силу ребёнку. Огромную, древнюю силу. Девочке. Беззащитной. — Я шагнул ближе, почти вплотную. — И даже не удосужился узнать, что с ней стало, где её мать, где она, жива ли вообще? Просто швырнул ей в руки ядерный заряд — и исчез!
Люцифер молчал. Грудь вздымалась от бешенства, но в глазах появилась искра сомнения. Я видел, как мысли начали складываться в его голове.
Он отступил на шаг, уставившись в стену, как будто искал в ней ответы. Его пальцы сжались в кулаки, губы дрогнули.
— Я думал, она погибла, — выдохнул он. — Я… Я видел, как Рафаил сжёг дом. Я почувствовал, как угасла её энергия. Там больше ничего не было. Ни следа. Ни намёка. Только пустота.
— Значит, ты даже не проверил, — сказал я, голос звенел от сдерживаемой ярости. — Просто решил, что этого достаточно. Похоронил свою вину и пошёл дальше, как будто ничего не было.
Он закрыл глаза на секунду. Не от страха, не от вины перед собой — а от того, что, наконец, осознал, что упустил. Он выглядел сломленным — не миром, не войнами, а самим собой.
— Я не знал… — прошептал он. — Если бы я знал, если бы хоть на миг подумал, что она выжила, я бы…
— Что? — перебил я. — Пришёл к ней с цветами? Попросил прощения, как ни в чём не бывало?
— Да, — твёрдо сказал он, поднимая на меня взгляд. — Именно это я бы и сделал. Потому что я был неправ. Потому что я виноват. Потому что она заслуживает извинений — хотя бы их.
Я шагнул ближе, голос стал тише, но опаснее: — Она заслуживает покоя. А не новых потрясений. Ни твоих «если бы», ни твоих сожалений ей не нужно. Сейчас — нет.
Люцифер сжал челюсти, глядя на меня с тем редким выражением, в котором не было ни тьмы, ни гордыни. Только горечь.
— Позволь мне сказать ей. Я ничего не прошу. Только это.
Я покачал головой.
— Она только начала дышать. Ты снова всё перевернёшь. Ты и твои сожаления — это слишком высокая цена за её спокойствие.
Он замолчал, поняв, что я не уступлю. Не потому что ненавижу его. А потому что люблю её.