<46>
Когда мы вернулись в гостиную, атмосфера была напряжённой, как струна. Люцифер, сидящий на кресле с бокалом вина, заметил нас сразу, и его взгляд был полон ожидающего сарказма.
— Ну, наконец-то, — сказал он с усмешкой, глядя на нас обоих. — Тут, значит, в тени ядерной реакции, вы всё-таки решили выйти, чтобы поспорить, кто в доме хозяин? Мы не сильно вас отвлекаем,пустой болтавнёй?
Михаил, с серьезным выражением лица, добавил:
— Боюсь, мне придётся терпеть эти бушующие сексуальные энергии. Это может быть больше, чем я готов выдержать.
Люцифер усмехнулся, взглянув на него:
— О, Михаил, ты ещё ничего не видел. Когда я уйду, лучше не приближайся к ним — могут нечаянно затянуть в свои игры. И поверь, тебе это не понравится. Вроде как вулкан — сначала кажется, что безопасно, а потом херак — и ты уже в эпицентре.
Я закатила глаза, но язык чесался ответить.
— Вам бы обоим писать любовные романы, — пробормотала я, проходя мимо. — Такие метафоры не каждому под силу.
Азраил прошёл следом, но не сказал ни слова. Его рука коснулась моей спины — короткое, почти случайное движение, но кожа вспыхнула, будто он провёл по ней пламенем. Михаил это заметил. Конечно, заметил.
— Осторожней, Элиэя, — сказал он медленно, почти ласково, но в голосе его чувствовалась тревога. — Ты и так на краю.
— Не я одна, — бросила я через плечо и опустилась на диван. — У нас тут целая экспедиция в бездну.
Люцифер поднял бокал в мою сторону:
— Вот за это я тебя и люблю. За поэтичное саморазрушение.
— Слишком мелодраматично, — буркнул Михаил, вставая с места. — У нас мало времени, а вы оба ведёте себя, как подростки на выпускном. Напомню, что за стенами этого дома — ад, буквально.
Люцифер вздохнул:
— Вот именно, Михаил. И если уж мы в аду, то почему бы не устроить хороший бал?
Михаил, как всегда, проигнорировал сарказм Люцифера, но угол его губ дёрнулся, будто он всё же оценил подкол.
— Бал, говоришь? — протянул он, подходя к окну. — Только вот кто будет королём, а кто — жертвой обряда?
— Одно другому не мешает, — лениво заметил Люцифер. — Иногда королей приносят в жертву с особым шиком.
Я вздохнула, устраиваясь поудобнее, словно мне действительно было дело до их бесконечных споров.
— Может, вернёмся к делу, пока вы не перешли на стихи в стиле декадентства?
Азраил наконец заговорил. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь:
— Не думаю,что мы можем долго оставаться здесь. Укрытие нестабильно, Рано или поздно,скорее всего рано,они поймут,что что-то не так.
Люцифер откинулся назад в кресле, глядя на него с ленивым интересом:
— А ты всегда был таким мрачным или это влияние компании?
Азраил встретился с ним взглядом:
— Я стал таким, когда начал терять тех, кто был мне дорог.
Тишина упала в комнату, плотная, как пепел после пожара. Даже Михаил не ответил сразу.
Я опустила глаза. Эти слова отозвались в груди чем-то острым. Проблеском памяти. Осколком боли.
Люцифер отхлебнул вино и прошептал:
— Пожалуй, бал действительно начинается.
Михаил остался стоять, словно только что вернулся с поля битвы, упорно прислушиваясь к чему-то в своей голове.
— Рафаил выслал ангелов, — произнёс он. — Они ищут меня. Пока не массовое наступление, но... Он что-то чувствует. Что-то подозревает.
Тишина в комнате стала ощутимой. Даже Люцифер потерял на миг своё легкомыслие.
— Значит, времени у нас почти нет, — сказал Азраил. — Он может связать нити. И тогда за нами придут уже не разведчики, а Архангелы. Все.
— Именно, — кивнул Михаил. — И если он узнает, что мы здесь, вместе... он первым сообщит отцу.
—Тому, кто сотрёт нас с лица творения, как только услышит слово “восстание”,-злобно прошипел Азраил.
Люцифер медленно покрутил бокал в пальцах. Вино отразило тени.
— Значит, пора собирать армию. Демонов. Старых союзников, клятвы, долги.
Михаил бросил взгляд в сторону:
— Среди них есть те, кто мечтает предать тебя. Один слух — и всё кончено.
— Знаю, — сказал Люцифер. — Потому мы начнём с тех, чья лояльность закалена кровью.
Азраил заговорил тихо, но жёстко:
— Один предатель — и Рафаил не просто сообщит. Он приведёт армию. А тем более,ты знаешь, что будет, если ОН САМЫЙ придёт сам.
Я почувствовала, как в груди сжимается пустота. Бог. Он не отец, не правитель. Он — приговор.
— У нас нет другого выхода, — сказала я. — Мы не можем просто сидеть и ждать.
Люцифер кивнул:
— Тогда начинаем. Но только по моим правилам. Ни шагу без расчёта.
Азраил встретился с ним взглядом:
— И без доверия. Даже к тем, кто выглядит как друг.
Люцифер ухмыльнулся.
— О, в этом ты пошёл в меня.
Азраил вдруг резко развернулся к Люциферу, в его голосе не было ни капли почтения:
— Прекрати говорить, будто у нас всё под контролем. Мы балансируем над пропастью, и ты ведёшь себя, будто это игра.
Люцифер прищурился. В его взгляде сверкнула опасная искра.
— Остынь, Азраил. Я не забыл, что ты мой сын, но если хочешь бросить вызов — выбери момент получше.
— Момент уже выбран, — отрезал Азраил. — Эль ещё не готова. И если ты пойдёшь в бой сейчас — мы потеряем её. А значит, проиграем.
Я почувствовала, как во мне закипает протест. Горло сжалось от слов, и я шагнула вперёд:
— Я не сломана. Не надо вести себя так, будто меня нужно прятать...
Но Азраил посмотрел на меня — взглядом, в котором смешались страх, ярость и нежность, сдержанная, как крик в тишине. Испепеляющий, тяжёлый. Я замолчала, хотя всё внутри сопротивлялось.
— Ты не помнишь, кто ты, — сказал он. — И не чувствуешь, на что способна. Пока это так — ты уязвима. А я не дам им забрать тебя второй раз.
Слова прозвучали не как угроза, а как клятва. Жестокая, не подлежащая обсуждению.
Люцифер наблюдал за нами в молчании, затем, вздохнув, поднялся.
— Ладно. Я ухожу. Соберу тех, кого можно. Пока Рафаил только шлёт разведку, у нас есть шанс. Один.
Он повернулся к Михаилу:
— Ты остаёшься. Держи ухо востро. Слушай ангельское радио. Если Рафаил поймёт, что ты с нами — маски сорваны, и начнётся война.
Михаил кивнул, и впервые за время разговора его лицо стало по-настоящему мрачным.
— Я сделаю всё, что смогу.
Люцифер посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью.
— Восстанови себя, Элиэя. Потому что когда всё начнётся... будет уже поздно вспоминать, кто ты.
И с этими словами он исчез, растворяясь в тени, оставляя за собой ощущение надвигающейся бури.
После того как Люцифер исчез, поглотившись собственными тенями и планами, комната будто выдохнула. Но не мы. Мы остались — трое. В молчании.
Воздух стал плотным, как перед грозой, но не той, что несёт разрушение, а той, что вскрывает что-то внутри.
Я опустился на диван, положив руку на лоб, будто это могло унять тяжесть мыслей. Не помогло.
И тогда она подошла.
Тихо, без слов, как всегда.
Легла рядом, прижалась ко мне.
Её тело устроилось вдоль моего, рука обвилась вокруг талии, а голова — на моей груди.
Я чувствовал её дыхание. Каждую дрожь ресниц. Стук её сердца, такой отчаянный и живой.
В груди что-то сжалось. Страх.
Не за себя.
За неё.
Если они найдут нас — скорее всего она будет первой, кого заберут. Разорвут на части. Не физически — хуже.
Сотрут, как будто её никогда не было.
И это пугает меня так, как ничего не пугало с того момента, как я впервые вышел из света.
Но, чёрт возьми, как же сладко она прижимается.
Словно я — дом.
Словно всё это может длиться вечно, если мы просто не будем говорить ни слова.
Я провёл пальцами по её спине, медленно, лениво, будто не был на грани.
Если бы не чёртов Михаил...
Если бы он не сидел там, в углу, слушая эфир и делая вид, что ему плевать...
Я бы сорвал с неё одежду прямо сейчас.
Не из страсти — из жажды. Жажды быть ближе, сильнее, глубже. Забрать всё, что она есть, и отдать ей себя. Без остатка.
Пусть бы мир сгорел к чёртям.
Но я просто держал её.
И смотрел в потолок.
Словно он мог ответить на вопрос, сколько у нас осталось времени.