<35>
Мы долго бродили по ярмарке. Эль с восторгом замирала у каждого ларька, тыкала пальцем в светящиеся игрушки, выигрывала плюшевых медведей и смеялась, как ребёнок, когда я бурчал, что всё это — «ярмарка тщеславия». Я категорически отказывался от любых аттракционов после той унизительной поездки на лошадке. Ни чёртово колесо, ни комната страха, ни стрельбище — ничего. Мой внутренний демон ещё не отошёл от насмешек архангельских клоунов.
Но те двое всё ещё были там. Следовали за нами будто бы «случайно». То около палатки с сахарной ватой, то рядом с зеркальным лабиринтом, потом и вовсе стояли у лотка с хот-догами. Делали вид, что беседуют между собой, но я чувствовал их взгляд. Особенно Рафаила. Он прожигал меня глазами, как если бы хотел напомнить, кто тут в белом пальто.
Я терпел. Долго. Ради Эль. Ради её смеющихся глаз, её сияющего лица. Я терпел.
Но в какой-то момент, когда Эль ушла в туалет, а Михаил усердно фотографировал дружка на фоне надувного дракона, я двинулся к ним.
Они заметили. Не сбежали. Уверенные, самодовольные. Придурки.
Я встал прямо перед ними, скрестив руки на груди, наклонил голову и прохрипел, усмехаясь:
— Не хотите развлечься, девочки? Я смотрю, вам тут одиноко.
Рафаил оторвал от губ бумажный стаканчик с лимонадом, посмотрел на меня свысока:
— Ты теперь работаешь на цирк, Азраил? Или просто слишком много времени проводишь среди людей?
— Или это у тебя новый фетиш? — добавил Михаил. — Смерть в роли плюшевого единорога?
Я не ответил. Просто сделал шаг ближе. Они оба перестали ухмыляться.
— У вас два варианта, — прошипел я. — Либо вы прекращаете этот жалкий спектакль и перестаёте ползать за нами, либо я прямо сейчас заставлю вас развлекаться по-настоящему. С кровью. Без зрителей.
Рафаил сузил глаза:
— Ты забываешь, племянничек, — сказал он с мягкой насмешкой, — ты не один из нас. И вряд ли ты равен нам по силе.
Я сделал шаг ближе, и его улыбка слегка потускнела.
— Попробуй. Узнаешь на себе, насколько.
Михаил наклонил голову:
— Ты напряжён, Азраил. Переизбыток… эмоций? Это всё люди. Или она?
Я уже готов был вцепиться им в глотки, когда почувствовал, как к нам подошла Эль. Тихо положила руку мне на спину, почти невесомо. Голос её был спокойным, но решительным:
— Они ведь ничего плохого не делают. Будь добрее, пожалуйста.
Я взглянул на неё… и выдохнул. Зубы стиснуты, пальцы сжаты до боли — но я отступил. Ради неё.
Рафаил кивнул Эль, и на миг его взгляд стал чуть мягче. Затем он повернулся и пошёл прочь, растворяясь в толпе.
Михаил задержался. Подошёл ближе, едва заметно наклонился и прошептал нам, чтобы никто не услышал:
— Вас боятся. Значит, вы всё делаете правильно.
Он подмигнул Эль… и исчез.
Я стоял, сгорая от ярости и одновременно от того странного, тяжёлого чувства, что раньше называл долгом. Теперь оно больше напоминало ярость зверя, защищающего свою стаю.
— Что это сейчас было? — спросила Эль, поравнявшись со мной, её голос был почти изумлённым. — Кажется, Михаил… на нашей стороне?
Я почувствовал, как внутри всё взорвалось. Стиснул челюсть, зубы скрипнули.
— Мне плевать, чёрт побери, на чьей он стороне, — прорычал я сквозь зубы. — Я только что выглядел как идиот. Как клоун на празднике жизни. И теперь вся небесная братия, и половина грёбаного ада будут обсуждать, как Азраил, тень смерти, ездил на лошадке к чёртовой матери.
Я пнул ближайшую урну, она звякнула, отлетела в сторону. Сердце стучало, как барабан войны. Руки горели — не от ярости, от унижения. Я мог выдержать бой. Но не насмешку.
Эль мягко коснулась моего плеча. Её пальцы были холодными и лёгкими — почти обжигающе контрастными с моим жаром внутри.
— Я… могу помочь тебе забыть это унижение, — сказала она с той самой интонацией, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.
Я обернулся. В её глазах не было ни тени насмешки. Только эта дерзкая, искренняя, почти невинная игривость. Та, что всегда сводила меня с ума.
— Помочь? — я склонился ближе, мой голос стал низким, опасным. — Как именно ты собираешься мне помочь, Элиэя?
Она лишь чуть прикусила губу, не отводя взгляда, и мой рассудок начал плавиться.
Всё во мне — ярость, обида, боль, унижение — всё слилось в одно дикое, первобытное желание. Я хотел её. Сейчас. Жадно, беспощадно, будто это был последний раз. Хотел стереть с её губ даже намёк на насмешку, но не злостью… жаждой.
Я притянул её ближе, вцепился в талию, почти рыча произнес:
— Ты даже не представляешь, что ты сейчас разбудила.
Она выдохнула, и её пальцы сжали мой воротник. Наши дыхания смешались, искры бегали по коже.
И на секунду всё — небеса, архангелы, ярмарка, даже это проклятое унижение — исчезло. Остались только я и она. Слишком живые. Слишком опасные. Слишком настоящие.
Мы уже собирались вернуться домой. Эль держала меня за руку, всё ещё с лёгкой улыбкой, которая сводила меня с ума и успокаивала одновременно. Я почти начал отпускать ярость, почти...
И тут воздух рядом с нами задрожал. Пространство дрогнуло, словно колебания в водной глади, и из ничего возник демон — высокий, худощавый, с чернильно-чёрными глазами и кожей, как у обгорелого пергамента.
— О, не пугайтесь, — проговорил он со смешком, делая преувеличенно вежливый поклон. — Я всего лишь посланник. Люцифер передаёт, что у него есть план. Как только он найдёт способ появиться незаметно, он свяжется с вами. Сказал: «Пусть пока играют в мир». Он следит. И уже расставляет фигуры.
Я прищурился, сдерживая желание схватить этого скользкого ублюдка за горло — просто для профилактики.
— И это всё? — сухо спросил я, уже собираясь отмахнуться.
— Почти, — демон усмехнулся, кивая в сторону уличных аттракционов. — И, да… Азраил, ты сегодня, гм, на коне, да?
Эль хихикнула, прикрыв рот ладонью. А я… просто застыл.
Мои пальцы медленно сжались в кулак. Грудная клетка наливалась жаром. Я повернулся к нему с такой злой улыбкой, что у него дёрнулся глаз.
— Уходи, пока у тебя есть лицо, которым можно улыбаться, — процедил я.
Демон мигом испарился, оставив после себя запах серы и мёртвой земли.
Я обернулся к Эль. Она всё ещё сдерживала смех, хоть и явно старалась выглядеть сочувствующей.
— Я… — начал я, захлопывая веки и вдыхая сквозь зубы, — …не знаю, что ты должна сделать со мной, чтобы я успокоился. Но если ты этого не сделаешь в ближайшее время, я клянусь, я сожгу половину человечества. Просто чтобы отвлечься.
Эль подошла ближе, встала на цыпочки, шепнула мне на ухо:
— У меня есть одна идея.
И чёрт возьми, от её голоса по спине пробежали искры, как от лезвия, проведённого по коже.
Как только её губы коснулись моего уха, я выдохнул сквозь зубы, схватил её за талию — и в следующее мгновение мы исчезли с ярмарки.
Воздух дома был тёплым и тихим. Пространство приветствовало нас знакомыми тенями и слабым ароматом ландышей, который Эль когда-то случайно оставила на шторах. Но внутри меня бушевал шторм.
Я стоял в центре гостиной, сжимая кулаки, едва справляясь с бешенством, которое всё ещё клубилось в груди. В висках стучало, как перед боем. Перед боем, которого не было. И это злило ещё больше.
— Если ещё один… один… посмеётся надо мной, — начал я с глухой яростью, — я припечатаю его лицо к ближайшей святыне.
Эль села на подлокотник дивана и, прикусив губу, смотрела на меня. Слишком спокойно. Слишком игриво.
— Но ты действительно выглядел смешно, — проговорила она невинным тоном, и в её глазах сверкнуло озорство.
Я резко обернулся, шагнул к ней. Внутри сорвалась последняя грань самоконтроля.
— Ты смеёшься надо мной? — голос был низкий, почти рычание.
Она кивнула. Улыбнулась чуть шире.
— Совсем чуть-чуть.
Я склонился к ней, глаза пылали. Сердце грохотало так, словно за стенами дома рушились миры.
— Не смейся… — прошептал я, обжигая её дыханием. — Или я накажу тебя.
— Обещаешь? — мягко, с дразнящей тенью вызова, прошептала она.
И я не выдержал.
В одно движение я притянул её к себе, губы впились в её губы с яростью, с тоской, с жаждой, накопленной за часы напряжения. Это был поцелуй не про нежность — а про голод, про потребность доказать, что я жив, что она моя, и никто не посмеет смеяться над нами.
И в этот момент весь мир мог сгореть — если бы она попросила.
Она чуть отстранилась, едва переводя дыхание, но я не отпустил. Мои пальцы обвили её запястья, крепко, но не причиняя боли. Просто чтобы почувствовать — она здесь. Она рядом. Моя.
— Так, значит, тебе смешно? — голос мой стал хриплым, почти опасным.
— Немножко, — прошептала она, глаза сверкнули искрой дерзости.
Я провёл рукой по её щеке, скользнул вниз к шее, где пульс бился быстро, податливо. Она вздрогнула. Я чувствовал, как вся она дрожит от напряжения — не страха, нет. От чего-то другого, более опасного.
— Хочешь играть с огнём? — прошептал я, прижимая её к себе, заставляя её почувствовать, насколько сильно она меня задела. — Тогда готовься обжечься.
Она чуть приподняла подбородок — не в вызове, а в молчаливом согласии.
Мои губы скользнули по её ключице, и она подалась ко мне, будто тело уже давно знало, что будет дальше. Я поднял её на руки, и она без слов обвила меня ногами, доверяясь полностью, как всегда. Но в этот раз было иначе.
— Я не просто накажу тебя, Элиэя, — прошептал я, входя с ней в спальню. — Я покажу, что значит принадлежать мне. Каждой клеткой.
И ночь приняла нас — голодных, злых, измученных и жаждущих друг друга. Мы срывали остатки одежды, словно хотели стереть с себя всё: страх, ярость, насмешки, унижение. Остались только мы. Только дыхание. Только пальцы,сдавливающие горло, следы шлепков, укусы. Только желания, в которых не было места ни небу, ни аду.
В этот раз я не был осторожен. Не был ласков. Я хотел слышать её стоны сквозь злость, видеть, как она поддаётся мне даже в дерзости. Она сама вызвала меня на это — и теперь должна была выдержать.
Она выдержала. И, чёрт побери, заставила меня трепетать.
Когда всё стихло, и только её дыхание царапало мне грудь, я прошептал в её волосы:
— Ты моя ярость. Моё спасение. Моя погибель. И, кажется, единственная причина, по которой я не поджёг этот мир.
Тишина в комнате была густой, как бархат. Воздух ещё дрожал от прожитой страсти, а тела — отголосками прикосновений. Мы лежали в темноте, сплетённые друг с другом, будто пытались унять пламя, разгоревшееся внутри. Она дышала медленно, ровно. Я слушал этот ритм, как заклинание.
Но потом она мягко выскользнула из моих рук.
— Пойду приму душ, — прошептала, легко коснувшись губами моей щеки. — Иначе усну с ощущением, что меня переехал бронепоезд.
Я хмыкнул, не открывая глаз:
— Комплимент принят.
Прошло не больше минуты, как её крик вспорол тишину.
— Азраил! — в голосе была не боль, а шок и возмущение.
Я в секунду оказался в ванной, почти вышиб дверь плечом.
— Что? Что случилось?!
Она стояла перед зеркалом, приподняв халат. Её кожа была исполосована засосами,отпечатками пальцев на шее, алыми пятнами, укусами, кое-где уже начали проступать кровоподтеки. Следы моего безумия. Моей ревности. Моей жадности.
— Ты что, дикий зверь?! — Она повернулась ко мне, глаза горели. — Посмотри, что ты наделал!
Я провёл взглядом по её телу, медленно, с опасной, ленивой улыбкой.
— Хм. Красиво получилось. Особенно вот это, — я ткнул пальцем в особенно тёмный след на её бедре. — Прямо как подпись мастера.
— Азраил! — Она разозлилась, но я видел — в уголках губ притаилась та самая дерзкая усмешка, которую я так люблю.
Я подошёл ближе, с притворной серьёзностью:
— Слушай, ты сама всё это выпросила. Нельзя так дразнить мужчину с кровью демона. Тем более с ревнивым дьяволом внутри. Я держался, как мог.
— Ты вообще видел себя? — Она ткнула пальцем в мою грудь. — Ещё немного — и ты бы метку выжег!
— Отличная идея, кстати, — шепнул я, склонившись к её уху. — В следующий раз, может, сделаю тебе печать прямо на бедре. Чтобы все знали — ты моя.
Она пихнула меня, но я поймал её за талию и потянул к себе.
— Не злись, Эль, — прошептал я, прижимаясь лбом к её виску. — Иначе мне придётся извиняться… долго. И страстно.
Она закатила глаза, но уже смеясь,и снова отвернулась к зеркалу, недовольно бурча себе под нос, но я слышал каждое слово — и каждый раздражённый вздох. Всё ещё хмыкая, она стянула халат и зашла в душевую кабину, включив воду.
Я не сдержался.
Тихо шагнул за ней следом, не сказав ни слова. Тепло пара окутало нас, словно плотное облако. Капли стекали по её плечам, по спине, по ключицам… Я подошёл ближе и обнял её сзади, прижавшись телом, положив подбородок на её плечо. Она вздрогнула, но не оттолкнула — наоборот, сплела пальцы с моими.
— Тебе не надоело? — тихо спросила она, не поворачивая головы. — Сначала покалечить, потом целовать?
— Нет, — прошептал я в ответ. — Если честно, я бы повторил. Но нежнее. И дольше.
Она усмехнулась, закрыла глаза, позволяя воде стекать по лицу.
Мы стояли так какое-то время — молча, как будто даже сердце билось в унисон с шумом воды.
— Эль… — прошептал я.
— М-м?
— Когда всё закончится. Когда мы справимся с этой чёртовой войной. С Архангелами, с Адом, с небом. Когда всё станет тише... — я сглотнул, и даже мне показалось, что голос дрогнул. — Стань моей женой.
Она замерла.
Медленно развернулась, посмотрела на меня снизу вверх. В её взгляде не было растерянности — только тот свет, в котором я хотел утонуть навсегда.
— Не боишься, что не потянешь? — прошептала она с едкой усмешкой, но в голосе звучала нежность.
Я склонился ближе, улыбнувшись в ответ:
— Потяну. Или сдохну, пытаясь.
Она засмеялась — тихо, хрипло, с придушенной усталостью и искренней теплотой. Её пальцы скользнули по моей щеке, а потом потянулись к затылку, зарывшись в волосы.
— Тогда попробуй выжить, Азраил. Я не прощу тебе гибель на собственной свадьбе.
Я накрыл её губы поцелуем, долгим, тяжёлым от эмоций. Там было всё — согласие, доверие… и то будущее, за которое мы готовы были умереть.