Глава XXXVII
От автора
До этого момента я рассказывала историю только глазами Ника и Миранды. Но чем дальше я писала, тем яснее понимала: без Майкла картина будет неполной.
Его ошибка стала точкой отсчёта для многих событий, и за его лёгкостью скрывается куда больше, чем кажется.
Поэтому в этой главе я дала слово ему — чтобы вы услышали его внутреннюю правду и поняли, что он не просто «тот самый виновник», а человек, который тоже ищет путь к себе.
Гордость идёт впереди падения.» — Библия, Притчи 16:18
Майкл
Дорога домой была тихой, слишком тихой. Шум мотора глушил мысли, но слова Нэйтана всё равно резали изнутри. Этот взгляд — не ярость даже, а холодное разочарование, будто вся дружба растворилась в одном ударе. Я знаю, что не забуду ни этих слов, ни того взгляда.
Ворота особняка закрывались за моей машиной почти бесшумно, но звук всё равно отозвался в голове, как щелчок капкана. Дом Томпсонов стоял в глубине ухоженного сада, подсвеченный мягкими огнями. Чужой и безупречный, он всегда казался мне скорее декорацией, чем домом.
Три этажа тёмного камня, широкие ступени из серого мрамора, окна от пола до потолка, за которыми таились тяжелые портьеры. Никакого уюта — только демонстрация: смотрите, мы умеем побеждать.
Внутри пахло полированным деревом, дорогим коньяком и еле заметным сигарным дымом. Огромный холл встречал ледяной симметрией: чёрно-белый мраморный пол, хрустальная люстра с сотней ламп, которые давали свет, но не тепло. На стенах — картины в массивных рамах: победные сцены охоты, абстракции с агрессивными мазками, всё будто кричало о силе.
Из глубины дома тянуло светом — кабинет отца. Там никогда не гасла лампа, пока он был в городе. Я знал: он ждёт.
Открыл дверь — запах сигар и виски ударил сильнее. Мой отец Виктор Томпсон сидел за огромным столом из чёрного дерева, спина прямая, глаза усталые, но настороженные. На нём — безупречный тёмно-серый костюм, хотя за окнами давно ночь.
— Чёрт возьми, — произнёс Виктор, голосом низким и тяжёлым. — Кто это сделал?
Я пожал плечами, чувствуя, как пульсирует кожа под пластырем.
— Неважно.
— Неважно? — Он шагнул ближе, в его глазах загорелся злой блеск. — Ты позволил кому-то ударить тебя. Томпсон принимает удар? Никогда.
Он произнёс это не криком — хуже: сталью.
— Я заслужил, — тихо сказал я.
— Заслужил? — Виктор почти усмехнулся, но в этом смехе не было ни капли веселья. — Запомни: неважно, что ты натворил. Никто не имеет права бить Томпсона. Никогда не смей принимать удар. Ни от кого. Ни за что. Ты понял?
Я сжал зубы.
— Понял.
Он медленно поднял бокал, взгляд не отрывался от моего лица.
— Подними голову. В этом доме не опускают взгляд.
И ушёл, оставив после себя запах дорогого виски и ощущение, будто воздух стал тяжелее.
На кухне горела лампа над плитой. Мама сидела за столом с чашкой чая — тонкая, в мягком сером свитере. Когда я вошёл, её глаза тут же расширились.
— Майкл... — она вскочила, коснулась пальцами моей щеки. — Господи, с тобой что? Ты опять влез в драку?
— Что-то вроде того, — пробормотал я.
Она достала влажную салфетку, осторожно провела по моему лицу, стараясь не причинить боль.
— Ты ведь не любишь драки.
— Не люблю. — Я отвернулся к окну. — Просто... всё пошло не так. Я подвёл друзей.
Она села рядом, её ладонь лёгкая, тёплая.
— Значит, нужно уметь признавать ошибки. И, если можешь, просить прощения.
Я уставился в тёмное окно.
— А если это невозможно простить?
Она помолчала, потом мягко сказала:
— Прощение не всегда в твоей власти. Но в твоей власти — попытка. Не ради них, Майкл. Ради себя. Чтобы не таскать этот камень всю жизнь.
Я почувствовал, как что-то внутри дрогнуло. Она — единственный человек, рядом с которым можно дышать.
Она коснулась моей руки, улыбнулась устало, но тепло:
— Ты не твой отец, Майкл. И никогда им не станешь.
— Просто... иногда кажется, что я не знаю, кто я.
— Ты знаешь, Майкл, — шепнула она. — Ты просто боишься назвать это вслух.
Я отвернулся к окну. Знал: она права, но в её голосе была та же безысходность, что и всегда. Она научилась выживать в этом доме — мягкостью, молчанием, покорностью. И этим же невольно учила меня.
В своей комнате я долго смотрел в окно. Ночной город мерцал, как будто ничего не случилось. Но внутри всё горело: вина, злость, усталость.
Я вспомнил Нэйтана — его сжатые кулаки, голос, полный обиды:
«Ты трахнул девушку друга?»
Я тогда только выдавил: «Да. Облажался».
А он — коротко, как ножом: «Нет, чёрт возьми. Ты не просто облажался, Майкл. Ты похоронил всё, что между нами было».
Я думал, что мне плевать. Всегда думал, что плевать на дружбу, на их мнение, на последствия. Так учил отец — не оглядываться. Но эта фраза Нэйтана звучала снова и снова, и от неё не спрятаться.
В голове то и дело всплывал их смех — когда мы втроём сидели на крыше, спорили, кто первый сорвётся вниз за забытым мячом.
Вспоминались бессмысленные ночные разговоры, общие планы на лето, их собственный язык жестов, который понимали только мы трое.
И каждый раз, когда память подбрасывала такие картинки, в груди что-то глухо отзывалось.
Вина точила, как ржавчина.
Может, я правда не самый последний подонок, если чувствую это?
Может, пора перестать бегать и перестать быть тенью, которую вылепил мой отец.
Город за окном дрожал в огнях, а я впервые за долгое время понял: или я начну жить по-своему, или так и останусь чужой копией — сыном, который никогда не станет собой.
На тумбочке мигнул экран телефона. Сообщение.
Angel: Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь?
Сердце дёрнулось.
Я ответил коротко: Всё нормально. Отдыхай. Спокойной ночи.
Но после отправки долго не убирал телефон.
Да, я сохранил её так — Ангел. Потому что первое, что пришло в голову. Потому что её глаза — как утренний свет после бессонной ночи. Но это же просто контакт в телефоне.
Только я сам всё реже в это верю.
Эбби.
Чёрт, я действительно испортил этой девочке день рождения.
Все ушли — а она осталась рядом, даже когда мне не за что было держаться. Сидела напротив, слушала, будто не видела крови на моём лице, будто не чувствовала, как я сыплю колкими фразами, чтобы только скрыть, как внутри всё трещит.
Я — Майкл Томпсон. Бабник, прожигающий ночи.
Я всегда знал, как отвлечься: бар, игра, чужие улыбки. Никогда — ни капли привязанности.
Но эта девушка... почему я не могу выбросить её из головы?
Наверное, всё началось тогда, когда те ублюдки подсыпали ей что-то в коктейль, а я впервые в жизни боялся не за себя.
Я сидел и ждал, пока она проснётся, и внутри будто что-то переклинило.
С тех пор я твердил себе: «Просто друзья».
Но её взгляд... слишком чистый, доверчивый.
Я видел, как в её глазах теплит та самая влюблённость, которую я привык вызывать и которой всегда пользовался.
Но с Эбби всё было по-другому: не хотелось играть, не хотелось брать.
Хотелось беречь — и бежать одновременно.
И — чёрт — Миранда.
Её слова врезались как лезвие: «Я не позволю, чтобы мою подругу ранил тот, кто уже предал своего друга».
Я тогда злился, думал: какое ей вообще дело?
Но глубже... понимал.
Она защищала Эбби от такого, как я.
И была права.
Телефон снова мигнул — короткий отклик от Эбби: Спокойной ночи, Майкл.
Я провёл пальцем по экрану, но не ответил.
Слишком много всего горело внутри.
Она — единственный человек, кто не отвернулся от меня сегодня.
Единственная, кто не смотрел на меня, как на падшего.
Но я понимал: если правда обо мне станет для неё ясной, если она узнает всё, что скрывается за моими шутками и бравадой, — возможно, и она уйдёт.
И эта мысль ранила куда сильнее любого удара в лицо.
Я продолжал сидеть в темноте и, как всегда, память потянула туда, куда я не хотел возвращаться.
Тот вечер до сих пор стоит перед глазами. Жаркая ночь, мой дом, вечеринка — смех, музыка, алкоголь. Сиенна сидела на террасе, босиком, с бокалом вина. Взгляд — злой и усталый одновременно. Они с Ником опять сцепились, и это висело в воздухе, как гроза.
Мы болтали ни о чём, смеялись, словно пытались заглушить её обиду. Я подливал вино, видел, что хватит, но она только махала рукой: «Ты всегда знаешь, как мне помочь, Майкл».
В какой-то миг всё словно сдвинулось. Она посмотрела так... будто ждала от меня ответа на вопрос, который я не понял.
И вдруг — поцелуй. Ни слова, ни предупреждения. Её губы — тёплые, сладкие от вина.
Мы были пьяны и не отдавали себе отчёта. Ни чувств, ни планов — только растерянность и алкоголь, превратившие секунду в ошибку.
Когда проснулся утром, её уже не было. На подушке — лёгкий запах духов, на телефоне короткое сообщение:
«Давай сделаем вид, что этого не было».
Я уставился на экран и понял: никакое «сделаем вид» не спасёт.
Я решил сам сказать Нику. Не умею прятаться за чужими спинами, ненавижу враньё. Но стоило открыть рот, как его взгляд прожёг меня насквозь — ярость, боль, разочарование.
Я до сих пор слышу, как Ник бросил мне в лицо:
«Случайно? Ты, чёрт возьми, хочешь сказать, что случайно оказался в её постели? Ты всегда был таким — завистливым, жалким неудачником, который только и ждал, чтобы ударить в спину».
Каждое его слово било, как кулак.
Я открыл рот — и понял: объяснения бессмысленны.
Всё уже решено, и оправдания только унизят.
Внутри не злость — пустота, будто меня прижали к асфальту и оставили на коленях.
Он видел во мне только предателя.
Я развернулся, сжав гордость в кулак, и ушёл, чувствуя, как вместе с шагами рушится всё: дружба, смех, наши годы.
Иногда думаю: надо было просто молчать и дать ему выговориться.
Но я выбрал колкости — будто ножи, которые сам же вогнал глубже.
Стал тем самым ублюдком, который только сильнее заводит того, кого пытается успокоить.
Теперь поздно. Все слова уже были сказаны, и вернуть их нельзя.