Между нами

«Самое тяжёлое — не слова, которых не было сказано, а тишина, что осталась после них, разрывая сердце на части.»

🎧VOILA- Therapy

Ник

Прошло три дня.
Три дня тишины. Ни слова, ни взгляда, ни намёка, что она всё ещё рядом.

А я снова возвращался мыслями в тот вечер.
В тот момент, когда она ушла.
Ушла, потому что я промолчал. Потому что снова закрылся. Потому что не сказал.

Я стоял посреди комнаты и просто... смотрел в одну точку.
Не пошёл за ней. Не крикнул.
Только сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Чёрт возьми! — вырвалось из груди.
И следом — резкий удар кулаком в стену.

Боль пришла сразу.
Сырое, тупое пульсирование под кожей — как будто хоть оно могло отвлечь от того, что творилось внутри.
Но не отвлекло. Ни на секунду.

Комната вдруг стала казаться чужой. Холодной. Слишком тихой.
Я не знал, что должен был сказать. Как объяснить. Как открыть ей эту гниющую, никому не нужную правду — ту, которую я так долго хоронил под слоем гордости и молчания.

Миранда...
Она смотрела на меня так, будто чувствовала: я держу что-то внутри.
Просила быть честным.
А я — просил доверия.

Парадокс.
Я требую, чтобы мне верили, но сам держу стены в три метра.

Я поднялся, достал бутылку с нижней полки комода. Старый виски — не лучший вариант, но сейчас было плевать.
Горло обожгло первым глотком.
А потом — пустота. Тёплая, затуманенная.

Я мог бы открыть рот и вывалить всё.
Но что она подумает? Что мне нужно сочувствие?
Нет уж. Я не нуждаюсь в жалости. Никогда не нуждался.

Некоторые вещи не кричат на публике.
Некоторые имена не произносят вслух.
Потому что даже их звучание — мерзко.

Резкий свет ударил в глаза.

Я прищурился, поморщился. Голова гудела, как после удара. Пульс отдавался в висках, во рту пересохло.

Алкоголь. Опять. Браво, Стоун.

Повернул голову. На полу валялась пустая бутылка. Где-то рядом — рубашка. Телефон.

Проклятый телефон.

Я дотянулся. Разблокировал экран.

Пальцы дрожали.

Никаких сообщений. Никаких пропущенных. Пусто.

Я не думал. Просто нажал.

Миранда.

Гудки. Один. Второй.

Сердце застучало громче.

— Ну же... возьми. Пожалуйста, — пробормотал я.

Голос был хриплым, чужим. Как будто кто-то другой говорил вместо меня.

Абонент не отвечает.

— Проклятье... — телефон полетел обратно на диван.

Я закрыл лицо руками. Щетина царапнула ладони. Пот. Злость. Бессилие.

Она не берёт.

Она ушла.

Она злится.

И я... я не могу её винить.

Я вышел в коридор босиком. Квартира будто вымерла. Только отголоски вечерних решений и запах виски в воздухе.

На кухне — бутылка, наполовину полная. Посмотрел на неё. Даже не дотронулся.

Холодная вода. Плеснул в лицо. Взглянул на себя в зеркало.

Глаза. Красные. Веки припухшие. Вид, как после бури.

И внутри — то же самое.

Она не берёт. Уже третий день.

Я знаю, что должен дать ей время. Уважать её выбор.

Но каждая минута молчания будто рвёт что-то внутри.

Я не сплю.

Я не ем.

Я только хожу в зал, как одержимый, пока не начнут дрожать руки, пока тело не отключится. Как будто боль в мышцах может заглушить ту, что глубже.

И всё равно не помогает.

Телефон лежит рядом. Экран пуст.

Я снова беру его. Смотрю. Жду. Как идиот.

— Стоун?

Голос Нэйтана — слишком бодрый для этого часа. Или для моего состояния.

Я вяло открыл дверь. Свет больно ударил по глазам.

— Охренеть, — выдохнул он. — Ты хоть в зеркало на себя смотрел?

— Зачем? Чтобы любоваться?

— Да нет, просто... ты выглядишь как брошенный пёс, который подрался с мусорным баком. Побрейся, чувак. И душ примешь — может, вернёшься к жизни.

Я усмехнулся — без радости.

— Миллер, у тебя дар мотивации.

Он вошёл без приглашения. Оглядел пустую бутылку на столе, вон ту самую рубашку, которую я так и не поднял с пола.

— Из-за чего вы поругались? — спросил он наконец.

Я сел на край дивана, потёр лицо.

— Сиенна.

— Чёрт. Я так и знал, что она не отстанет просто так. Что она сделала?

Я не ответил сразу.

— Неважно. Просто... появилась не вовремя. Сказала лишнее. Всё пошло к чёрту.

Нэйтан вздохнул, сложив руки на груди:

— Так, и ты решил сдаться, напиться и превратиться в городского отшельника?

— Слушай, Миллер, отвали. Не сейчас.

— Нет, чувак, как раз сейчас, — голос Нэйтана был спокойным, но в нём сквозила та самая нота, которую я слишком хорошо знал: не отстанет. Он прошёлся по комнате, посмотрел на пустую бутылку, на беспорядок, на меня. — Подними свой зад и иди к ней. Поговори. Расскажи, что ты чувствуешь. Скажи, что любишь её, чёрт возьми.

Я только усмехнулся — сухо, без радости.

— Ты думаешь, я не пытался?

— И что, бросил всё на полпути? — он почти повысил голос. — Вот так просто взять и отпустить её? Из-за кого? Из-за Сиенны?

— Миллер, — рявкнул я, устало, с нажимом, — я не говорил, что отпущу её.

Он замер. Глаза у него вспыхнули, но он не ответил. Я провёл рукой по лицу, встал, будто пытаясь сбросить с себя этот разговор. Всё раздражало.

— И вообще, это не твоё дело. Серьёзно. Просто... не трогай.

— Ты мой друг. Это моё дело. Мне не плевать, Ник. Ты не можешь просто отмолчаться и закопать всё.

— Уходи, Нэйт. Я серьёзно. Просто... дай мне немного воздуха.

Нэйтан посмотрел на меня долго. Сжал челюсть, хотел что-то сказать — и не сказал. Только развернулся и направился к выходу.

— Я вернусь. — сказал он уже в дверях, не оборачиваясь. — И ты всё равно мне всё расскажешь. Когда будешь готов.

Я остался в тишине. Квартира казалась слишком пустой после того, как Нэйтан захлопнул за собой дверь.
Пустой — и раздражающе громкой.
В голове стоял её голос. Её смех.
Сиенна.

Я сжал телефон в ладони, долго смотрел на экран, будто он мог отговорить меня.
Нет.
Не в этот раз.

— Где ты? — выдохнул я в трубку, едва она ответила.
Голос ровный, но под кожей всё кипит.

— Ник?.. — в её тоне смесь удивления и какой-то довольной усмешки. — Не ожидала твоего звонка. Я... польщена.

— Я тебя не о чувствах спрашиваю, — перебил я холодно. — Я спросил, где ты?

Небольшая пауза.
Я почти видел, как она кусает губу, будто решает, стоит ли говорить правду.

— В "Ла Перле". На террасе.

— Оставайся там, — бросил я и сбросил вызов.

Пальто, ключи — и уже через пару минут я за рулём.
Город плыл в отражениях фар, но я не видел ни улиц, ни людей.

Я вёл машину, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев. Сердце стучало ровно, но в висках — давило. Всё, что сказал Нэйт... всё, что она сделала тогда... И теперь она снова рядом.

Она ждала меня у столика на террасе — всё та же, и в то же время совсем другая. Чужая. Лёгкая улыбка играла на губах, а взгляд был холоден, словно между нами никогда ничего и не было.

— Ты выглядишь... — начала она, но я не дал договорить.

— Не начинай, — тихо сказал я, садясь напротив. Откинулся на спинку стула, глаза сузились. — Не надо этих привычных отговорок. Зачем ты на самом деле вернулась? Не говори про учёбу — я знаю, что это лишь часть правды. Что ты хочешь от меня сейчас?

Она сделала паузу, в её голосе звучало притворное удивление, которое всегда хотелось стереть с лица.

— Разве я должна тебе отчёт? — холодно спросила она, глаза блестели в свете уличных фонарей.

— Нет. — Я уставился прямо в её глаза. — Но на этот раз не лезь туда, куда тебя не звали. И держись подальше от неё.

— От неё? — губы её чуть дрогнули, на лице появилась насмешливая ухмылка. — Ах, так вот в чём дело. Ты переживаешь за свою новую игрушку? Ник, ты же знаешь — эти девочки приходят и уходят.

Я наклонился вперёд, опёрся локтями о стол и медленно, сдержанно сказал:

— Ещё одно слово в её адрес — и пожалеешь, что вообще открыла рот.

Она чуть отпрянула, но быстро вернула прежнюю маску — холодную и безжалостную.

— Ты стал грубым, Ник. Раньше был другим... мягче. — Провела пальцем по краю бокала, будто вспоминая те времена, когда я прощал всё. — Может, ты злишься не на меня, а на себя? Потому что не смог отпустить и принять правду? Ты ведь понимаешь, что тебя задело то, что я сделала. Ты не можешь простить меня за это. Но я была пьяна, это не было осознанно... Ты же знаешь, как это бывает.

Я усмехнулся — сухо, безрадостно.

— Ты думаешь, мне важно, что ты сделала? — голос мой стал тихим, но острым, словно нож. — Нет. Меня не волнует, с кем ты там была. Меня по-настоящему задело одно — ты предала меня с тем, кому доверял больше всего. С тем, кого считал братом.

Я замолчал на секунду, наблюдая, как её взгляд дрогнул.

— Противно, что я когда-то был с тобой. И если ты хоть на секунду надеялась, что между нами что-то возможно — вычеркни это из головы.

Она молчала, глаза наполнялись слезами, но она не отступала.

— Ты хочешь стереть меня из своей жизни, — шептала она, — но я всегда буду частью твоей истории, хочешь ты этого или нет.

Я отвернулся, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Ты — тень из прошлого, — холодно произнёс я, не поворачиваясь. — Которая больше не оставляет следа в моём настоящем. Я выбрал идти вперёд без тебя.

В её голосе дрогнул последний вздох:

— Но я все еще люблю тебя...

Я почувствовал, как будто время замерло. Она продолжила, голос стал мягче, искренней:

— Помнишь, какими мы были? Когда ты держал меня за руку, когда мне было тяжело под грузом ожиданий родителей? Как всегда находил слова, чтобы поддержать? Мы смеялись до утра, строили планы и мечтали. Ты говорил, что я для тебя — всё. Для меня это была настоящая любовь.

Внутри всё сжалось, в голове взрыв эмоций — горечь, разочарование, злость.

— Я пытался найти в тебе что-то настоящее, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Верил, что за этой маской есть кто-то, кого можно полюбить. Но всё, что увидел — игра. Ты прятала свои страхи, манипуляции, ложь под чужими ожиданиями — родителей, общества, мира. Я искал тебя, но так и не нашёл. Любить того, кто существует только в моих фантазиях — бессмысленно. Я устал от этой фальши. От тебя.

Она сжала губы, слёзы скатились по щекам. Но даже это не остановило меня.

— Запомни, Сиенна. Между нами нет ни любви, ни сожалений. Только пустота, которую ты сама и создала. И ни шагу больше к Миранде. Я не позволю тебе разрушать то, что для меня действительно важно.

Я встал, не оборачиваясь, и вышел, оставив её одну на холодной террасе. Последние слова звучали в моей голове, как приговор — и точка, которую не стереть.

Я вышел из кафе, воздух резал лёгкие, но внутри горело что-то ещё сильнее. Сердце билось бешено — смесь злости, боли и горечи, которую нельзя было выплеснуть словами.

Я сел в машину, завёл двигатель и поехал туда, где мог найти хоть какое-то облегчение — в тренажёрный зал.

Двери хлопнули за мной, запах пота и железа ударил в лицо. В зале почти никого не было — идеальное место для того, чтобы дать выход всему, что копилось.

Перчатки на руках, кулаки сжимались и разбивались об грушу с такой силой, будто хотел выбить из себя весь этот гнев и бессилие.

Каждый удар отдавался эхом внутри — не просто по груше, а по самой душе. Я не думал, не чувствовал — только бил.

Пот стекал по лбу, сердце рвалось из груди, а разум наконец начал освобождаться от тягостного груза.

Здесь, в этом безмолвии и боли, я мог быть собой — пусть даже разбитым и злым.

Я взял телефон. Глянул на экран.

Сообщений по-прежнему не было. От неё — ни строчки.

Я продолжил бить по груше, выпуская наружу всю злость и обиду, что копились внутри. Каждый удар — как попытка выбить из себя этот груз, что давит грудь. Пот стекал по лицу, дыхание сбивалось, но хоть здесь, в этом грохоте железа и моих усилий, я мог быть честен с собой.

В этот момент телефон завибрировал в кармане.

С тяжелым вздохом я вытащил его, взглянул на экран.

«Отец».

Я разблокировал и ответил.

— Да.

Голос в трубке звучал чётко и строго, словно деловое поручение, а не разговор отца с сыном.

— Николас. Я хотел уточнить: документы на стажировку готовы? Ты передал первичный план профессору Фэллингу?

Я закрыл глаза, сжал зубы. Этот вопрос звучал уже в третий раз за неделю, и каждый раз он казался ещё одним весомым грузом на моих плечах.

— Почти. Я разбираюсь, — ответил я коротко, с усилием.

— «Почти» — не ответ, Николас. У тебя осталось меньше недели. В твоём возрасте я уже заключал первый контракт на шесть нулей.

В ушах зазвенело от контраста между моими внутренними переживаниями и отстранённой требовательностью отца.

— Знаю, — выдавил я сквозь зубы. — Я всё сделаю.

— Надеюсь. Здесь нет места для ошибок. Это — твоё будущее.

Я почувствовал, как гнев и усталость сливаются в комок внутри.

Я молчал. Слова отца — как напоминание о том, что жизнь идёт дальше, независимо от того, что творится у меня в голове.

— Я перезвоню, — бросил я и сбросил вызов, даже не дождавшись ответа.

Телефон с глухим стуком упал на скамью. Я отвернулся, сжав кулаки, пытаясь вытеснить тягостные мысли и вернуть контроль.

Я выжал из себя последние силы, рвал штангу вверх и вниз, пока мышцы горели и дыхание сбивалось. В зале было пусто — только я и гул тяжёлого металла вокруг. Это была моя отдушина, единственное место, где я мог выплеснуть всё, что копилось внутри.

Я снова взял телефон и набрал её номер. С надеждой — или скорее отчаянием. Но снова услышал холодный, безжизненный голос автоответчика.

«Привет, ты позвонил на номер...»

Злость взорвалась внутри, будто пламя, разгорающееся от каждой секунды тишины. Я сжал телефон так сильно, что пальцы побелели, и с глухим стуком бросил его на скамью рядом.

Сердце билось как безумное, мысли метались — почему она не отвечает? Почему я остался один с этим бесконечным молчанием?

Я резко встал, быстро направился к душевой. Пот смывал с меня усталость и злость, но не мог смыть пустоту внутри.

Вода лилась холодной струёй, омывая тело, но не трогая разум. В душе я пытался собраться, найти хоть какую-то опору.

Когда вода перестала бежать, я обтерся полотенцем, натянул куртку и вышел из зала, врываясь в холодный, влажный вечер. Воздух казался тяжёлым, а город — чужим.

Сев в машину, я почувствовал, как внутри пустота разрастается. Руль в руках — единственное, что держит меня на плаву.

Приехал в бар, знакомый до каждого шороха. Сел у стойки и заказал крепкий виски. Горькая жидкость обжигала горло, но не могла обжечь боль.

Взгляд блуждал по тускло освещённому залу, в окружении шумных голосов и смеха, но внутри была тишина и пустота.

Я хотел забыться, раствориться в этом мгновении, но мысли не отпускали.

Сегодня я просто хотел быть никем.