Принцип
— Здарова, — сказал. Сигарету выплюнул в сугроб у крыльца. — Родня дома?
На секунду он замер — явно не ожидал, что я встречу его вот так: в тонкой белой майке, почти прозрачной, и коротких, дурацких трикотажных шортах. Волосы — в небрежном пучке, босые ноги, носки валяются под столом.
— Нет, — прокашлявшись, сказала я. — А ты вообще как узнал, где я живу?
Он ухмыляется, в глаза не смотрит, отвечает, будто издалека:
— Я если хочу, всё узнаю.
Прошёл мимо, не дожидаясь приглашения. Встал в коридоре, осмотрелся, как инспектор по технике безопасности.
— Уютненько у тебя. Почти как у тётки в Рязани.
— Ты в курсе, что так не заходят? — говорю, прикрыв за ним дверь. — Люди вообще-то звонят, спрашивают...
— Я же вчера сказал — забегу. Ты думала, шучу? — он усмехается, как будто ему всё равно, пустишь ты или нет. — Собирайся.
— Куда, прости?
— Сказал — значит, надо.
Стоит. Тупо ждёт. Спокойный, уверенный в себе до тошноты. Я смотрела на него и злилась. Потому что не знала — хочу ли послать его на хрен, или хочу взять куртку и пойти за ним, как дура. Наверное, и то, и другое.
Я вздохнула, громко. Чтоб услышал. А потом повернулась к комнате, иду через коридор, а он сзади не двигается — стоит в проёме и палит в спину.
Почувствовала, как на ногах гусиная кожа пошла — вроде не холодно, а всё равно. На секунду захотелось развернуться и рявкнуть: «Хватит пялиться!» — но не стала.
Быстро натянула тёплые штаны с начёсом и свитер с горлом. Вышла в коридор. Он по-прежнему стоял, скучая. Я достала куртку, начала застёгивать молнию. Руки дрожали — то ли от злости, то ли от чего-то другого.
Он меня раздражал до чёртиков. И всё равно — интересно было, куда он меня потащит.
— Готова? — спрашивает без выражения.
Я не отвечаю. Просто открываю дверь.
Вышли молча. Он шёл впереди, сутулый, в поднятом до самых ушей воротнике — шея спрятана, взгляд в асфальт. Я плелась сзади.
За короткую дорогу он умудрился скурить почти полпачки — одна за одной. Дым тянулся за ним сизой дорожкой, как шлейф — терпкий, вязкий, будто из дешёвых сигарет. Ветер дул в лицо, и я то и дело морщилась, нюхая этот табачный хвост.
Подошли к двухэтажному дому — не новострой, но и не развалюха. Изнутри гремела музыка — что-то вроде старого рока, вперемешку с голосами, смехом и звоном стаканов.
— Ты зачем меня сюда притащил? — буркнула я, останавливаясь перед калиткой.
Рома остановился, повернулся через плечо. Смотрит — не как обычно, без своей этой ухмылки. В глазах — вроде тепло какое-то. Или мне показалось.
— Просто зайдём, ненадолго, — сказал и отвернулся.
Часть меня хотела повернуть обратно, уйти. Но ноги сами шагнули следом. Как будто выбора нет.
Вошли. Сняли куртки, ботинки оставили у порога. В нос сразу ударило — жаркое, сигареты, какой-то дешёвый одеколон и старый линолеум. Прошли по узкому коридору, весь облеплен старыми обоями — влажными, посеревшими, в мелкий рисунок. Такие когда-то клеили «для уюта». Теперь от них веяло чем-то позаброшенным, будто дом помнил ещё времена, когда в моде были шторы с ламбрекенамиЭто такие «парадные» шторы со вставкой сверху, выглядят нарядно, иногда даже вычурно..
Рома шёл уверенно, как хозяин. И я шла за ним — будто это само собой разумеющееся. Вопросы крутились в голове, но рот не открывала.
Проходя мимо, он бросил кому-то:
— Ща буду.
В коридоре кивнул знакомому — в ответ короткое «о» и хлопок по плечу.
— И часто сюда приводишь подружек? — спросила я тихо, почти шёпотом в спину.
Он обернулся через плечо:
— А ты чего, ревнуешь?
— Ага, щас, — фыркнула.
Рома первым прошел в просторную комнату, не оглядываясь. Задержался у окна, затянулся — и ушёл дальше, сквозь толпу. Я осталась в проходе, будто забытая вещь.
Грохот стоял такой, что казалось — стены дрожат. На заднем плане хрипел «Сектор Газа», народ танцевал в дыму, как в бане: кто-то нелепо подпрыгивал, кто-то прижимал кого-то к стенке, а кто-то уже сполз на пол с бутылкой в руке. Воздух был густой от табака, перегара и дешёвых духов.
— Ну ты чё стоишь? — кто-то из пацанов протянул стакан. — Пей, красавица, чтоб не скучно было.
Я взяла. Сама не поняла зачем. Пахло лимонадом, но резануло крепко — самогон, скорее всего. Обожгло горло. Я отпила, поморщилась, но промолчала.
— Вот это другое дело, — сказал он и ушёл.
Села на кухне, кто-то разливал настойку в пластиковые стаканчики. Пахло спиртом и апельсином. Кто-то хлопнул по плечу — мол, давай, выпей.
А я пью. Лишь бы не чувствовать, как мне тут тошно.
Не заметила даже, как Рома исчез. Был — и нет. Оставил меня в этой прокуренной комнате, словно я — пустое место.
Самогон ударил в голову быстро. Горло сжало, в животе разлилось тепло. Сначала — просто согрело. Потом — отпустило. А дальше будто отключился внутренний тормоз.
Если во мне и оставалась хоть капля сомнения, стоит ли всё это продолжать — то она исчезла первой. Дальше я пила уже как на спор с собой. Глотала жадно, как будто в этом была цель.
Голова закружилась, тело стало чужим. Всё поплыло — лица, стены, руки. Кто-то подхватил — потащил в центр танцевать. Запах пота, перегара. Музыка — то ли «Комбинация», то ли что-то ещё, всё слилось в гулкий, вязкий шум.
Я плясала на автомате. Внутри — пусто. А тело будто горело. Кто-то прижался сзади, руки легли на бёдра.
— Хорошая... — шепчет в ухо. Лезет под кофту. Обнимает липкими, пьяными руками. Пахнет сигаретами. Целует шею, будто мы знакомы.
Меня мутит — от запаха, от прикосновений. Беру стакан, глотаю ещё. Горько. Едко.
И тут — что-то внутри сжалось. Будто пелена сползла. Я оттолкнула его.
Он заржал:
— Ты чё? Сама ж лезла...
Развернулась и ушла, споткнувшись о чей-то ботинок. Всё плывёт. Пол холодный. Голова кружится. В глазах темнеет. В воздухе стоял тяжёлый запах — перегар, пыль, дешёвый лак. Захотелось исчезнуть. Просто провалиться.
В конце коридора тускло мигала лампочка — будто подмигивала. За дверью слышался мужской хриплый смех, звон стаканов, мат вперемешку с визгливым женским хохотом.
Я уже было собралась пройти мимо — просто уйти, спрятаться — но не успела. Из приоткрытой двери появилась она: брюнетка. Бросила на меня оценивающий взгляд и усмехнулась:
— О, москвичка. Смотрю, тебе уже хорошо.
Что ей нужно? Всё внутри сжалось. Пьяный голос в голове твердил: «Иди отсюда», но ноги не шевелились.
— Заблудилась, что ли? — протянула она, скосив глаза. Сигарета в пальцах подрагивала.
— Место ищу... потише, — выдавила я. Язык ватный, в голове — гул.
— Здесь спокойно, — отозвалась другая — блондинка, постарше. Голос прокуренный. Она отодвинулась, уступая место на обшарпанной табуретке. — Садись, не стесняйся.
Судя по тону — отказываться не стоило. Я нехотя зашла. Села. Ноги увязли в каком-то коврике, под которым было что-то липкое. Тело не слушалось, руки дрожали, но я держалась — из последних сил.
— Ты же Еся, да? — спросила блондинка. Я кивнула и сделала глоток из стоящего рядом стакана. Приторно, резко, с уксусной ноткой и резким спиртовым шлейфом — самодельное пойло.
— Лена, — кивнула она.
— Оксана, — сказала полная, круглолицая, с ленивым прищуром.
— Я Настя, — отозвалась брюнетка. Голос холодный, взгляд скользящий, сверху вниз.
Компания обменялась взглядами, и в этом молчаливом жесте скрывался какой-то смысл, понятный только им. Я была здесь лишней.
— В Москве все такие? — спросила Оксана. Говорила будто спокойно, но в голосе чувствовалась колкость.
— Какие? — я знала, к чему клонит, но включила дуру.
— Ну, с рожей, типа «я лучше вас».
Настя усмехнулась, будто подтверждая.
— Да ладно, — усмехнулась Настя, не скрывая насмешки. — Ты, наверное, привыкла по бутикам шляться, а не по таким задрипанным хатам, как эта.
— Я ничего такого не думаю, — отрезала я и сделала глоток.
Я уже с трудом удерживалась на этом пуфике — то ли он был перекошен, то ли я сама покачивалась. В голове шумело, голоса то всплывали, то пропадали, а перед глазами всё плыло как в тумане. Я не была пьяной в хлам, но уже и не трезвой.
Оксана — та, что с лицом, как у училки по труду, резко повернулась к Насте:
— Слышь, Насть, ты видела ту дуру из соседнего дома? — голос у неё был звонкий, с ехидцей. — Которая с Петькой мутила.
Я слегка нахмурилась, сделала ещё глоток — жидкость была тёплой, противной. Зачем я пью? Уже не помню. Но остановиться не могу — в каждой капле будто ключик от спокойствия.
— Ты знаешь, чё с ней сделали? — Оксана перегнулась вперёд, будто готовилась выдать секрет века.
— Чё? — Настя зыркнула с интересом, глаза блестели.
Оксана понизила голос, и в комнате будто стало тише, все замерли.
— Ей за гаражами на лицо нассали, — выдала она почти с гордостью. Протянуто, с ударением на «на-сса-ли».
Все заржали. Не просто засмеялись — именно заржали, по-скотски.
Меня передёрнуло.
— Фу, — вырвалось само. Тихо, но достаточно.
Настя тут же повернулась ко мне. В глазах — искры. Как будто ждала, чтоб я подала голос.
— Чё, принцесса, брезгуешь? — в голосе насмешка, но под ней — что-то острое, злое. Почти угроза.
Я попыталась выровнять дыхание, села ровнее. Голова ватная, но внутри всё же теплилась какая-то уверенность.
— Нет, просто... — начала я, но меня тут же, будто ножом, перебила Лена:
— А ты как думала? — с ехидной улыбкой сказала Лена. — Тут так с бабами и обращаются. На таких, как ты, вообще никто внимания не обращает.
Я глотнула — сама не заметила как.
— Не зазнавайся, а то окажешься на её месте, — добавила Оксана, словно это было не просто замечание, а предупреждение.
Мы сидим, все четверо. Слушаю их разговоры. Кто с кем переспал, кто кому морду набил, кто у кого сотку выцыганил за бутылку. Пустота редкостная, но всем весело. Только мне — тошно. Если бы не бухло, я бы давно сбежала отсюда.
Меня медленно, но верно расплющивало. Комната будто кренилась вбок, слова переставали иметь смысл. Я смотрела на свои пальцы, как они держат пластиковый стаканчик, и удивлялась — как это тело ещё не развалилось.
— Так чё, ты тут надолго? — блондинка лениво повела плечом, царапая ногтем облупленную зелёную краску на стене.
— Пока да... — язык еле ворочался, даже я это услышала.
— Это зря, — хмыкнула Оксанка, как будто её слова были полны горького опыта.
— Почему?
Она переглянулась с Леной, молча обменявшись каким-то знакомым жестом.
— Здесь долго нормальные не живут, — сказала она спокойно, как факт.
— В смысле?
— Тут либо спиваешься, — Оксана затушила окурок, — Либо выходишь замуж за какого-нибудь типа Витьки Рыжего, который свою бабу бьёт. Либо... уезжаешь нахер. Если повезёт.
— А вы? — пробормотала я, опираясь локтем на край подоконника. Под пальцами — слой пыли и пролитого пива.
— А мы думаем, — пожала плечами Оксана. Но в этом "думаем" было столько усталости, будто она уже знает — никуда она не поедет. Ни сегодня. Ни через год.
— А чё думать? — Ленка улыбнулась, но в улыбке не было ни капли радости. — Выйдем замуж, родим по паре, как мамки наши. Будем так же жить.
— Блядь, какая перспектива... — Оксана хмыкнула, но не с весельем — с каким-то чёрным сарказмом, как будто плюнула.
Жалко стало, по-настоящему. Не сказать, что они мне прям нравились, но ведь в целом мы одинаковые: такие же девчонки, те же страхи, те же глупости в голове.
Ленка хлопнула бутылку об стол — пиво с глухим бульком выплеснулось через край. Она шумно слизнула пену с губ, глядя куда-то в никуда. В комнате стало душно, или это меня просто резко бросило в жар.
— Кстати, слышали, чё про Ромку говорят? — лениво протянула Ленка, и у неё в голосе было что-то... липкое.
Я дёрнулась. Как будто по затылку ударили. Всё внутри сжалось.
— Чё ещё? — Оксанка потянулась, бросила на Ленку уставший, но цепкий взгляд. Дым от сигареты шёл прямо в мою сторону.
— Да этот... — Ленка сощурилась, смакуя каждый слог. — Говорят, он Ритке отлизал.
В комнате на секунду повисла напряжённая тишина.
— Ты гонишь, — Оксана чуть не подавилась дымом, закашлялась.
— Серьёзно, — подтвердила Ленка, кивнув, будто произнесла нечто важное.
— Он? Рите? — Оксана откинулась назад, лицо перекосилось.
— Ага, — кивнула Ленка. — Самой было не по себе, когда услышала.
— Такого быть не может, — хмыкнула Оксана, — Он же не... ну... не из таких.
— А ты чё думала? — ухмыльнулась Ленка. — Это ж Ромка. Что хочет — то и делает. И никто слова не скажет.
— А Рита, небось, счастлива, — добавила Ленка, лениво пережёвывая жвачку.
— Ещё бы, — сказала Настя и усмехнулась.
Я сделала большой глоток водки, лишь бы не пересекаться с ними взглядами. Да и вообще — чем глубже я запивала эти разговоры, тем быстрее они забывались.
— Слушай, может, она всё выдумала? — вдруг сказала Оксана, будто ища хоть какое-то оправдание.
— Кто знает, — пожала плечами Ленка, без особого интереса.
Мне казалось, что его имя — это что-то запретное, что о нём не принято говорить вслух. А теперь его обсуждают между бутылками и затяжками. Разве им не страшно так говорить о нём?
— А если он узнает? — вырвалось у меня. Вопрос прозвучал почти шёпотом.
Ленка прищурилась, ухмыльнулась:
— И что? — бросила с насмешкой. — Он же не будет бегать и со всеми разбираться.
— Ты, надеюсь, не собираешься ему рассказывать? — Оксана повернулась ко мне, в голосе прозвучала насмешка, но с намёком на интерес.
Я отвернулась:
— Нет.
— Ну и прекрасно, — кивнула Ленка, довольная, как будто это был правильный ответ.
Эти разговоры, чужие лица, незнакомые голоса сливались в нечто удушающее, пропитанное фальшью, которой было трудно дышать.
Я понимала — больше не выдержу. Хочется просто уйти, всех оставить.
Я встала.
— Ты куда? — спросила Оксана, уже не так весело, но без особого интереса.
— Пойду проветрюсь, — выдохнула я, стараясь держать голос ровным.
— Лады.
Я вышла в коридор. Оттуда тянуло холодом — резкими порывами, как сквозняком с лестницы. Я дышала медленно, глубоко. Голова закружилась, шаги расплывались, будто пол под ногами стал вязким.
Я пошла вперёд — вдоль стены. Споткнулась, ударилась плечом. Хотелось и смеяться, и выть одновременно. Прошла мимо нескольких дверей — все закрыты.
За одной — слышны стоны. Глухие, сдержанные. И ритмичные шлепки. Я застыла. Просто стою и слушаю. Отвратительно. Противно. Но оторваться невозможно. Как на аварию пялишься. Щёки горят. Даже пьяной — всё равно стыдно.
— Еся, — хриплый голос за спиной.
Обернулась. Рома. Прислонился к стене. Сигарета тлеет в зубах, дым вьётся, глаза мутные, но взгляд хитрый. Пьяный вусмерть. Волосы взъерошены, футболка сбилась, оголив ключицу.
— Ты чего тут? — тянет, выдыхая дым мне прямо в лицо.
Молчу. Меня качает. Пытаюсь дышать, рот пересох, горло будто наждаком ободрало.
— Дышу, — наконец выдавила.
— Не в кайф с бабами сидеть, да? — тянет снова. В голосе — насмешка, но без злобы.
Я скривилась. Хотелось ему что-то ответить, как-то ядовито. Но мысли медленные. Закрыла глаза — так проще. Перед глазами — пятна, расплывчатые тени. Он подошёл ближе. Я не отшатнулась. Не было сил.
— Пошли, — сказал он, почти без интонации, но звучало это как приказ.
Я пошла. Просто пошла за ним. Без слов, без мыслей — лишь бы этот вечер скорее закончился.
Мы шли по коридору, цепляясь за стены плечами. Я — впереди, он — чуть позади, придерживал меня за край футболки, чтобы я не упала. Всё плыло, будто под водой — свет, звуки, лица.
— Не падай, — усмехнулся он, дотронувшись до моей спины. Пальцы горячие.
— Я не падаю, — попыталась возразить я, но голос дрогнул.
Он распахнул дверь в конец коридора, пнул её ногой. Комната встретила полутьмой — лампа в углу давала мало света. Пахло нагретой батареей и чем-то липким, слащавым, вроде разлитой газировки. Всё напоминало летнюю ночь — когда жарко, тихо и страшно красиво.
Рома прикрыл дверь за собой, и пространство сжалось. Он приблизился. Медленно. От него пахло крепким, сигаретами и чем-то металлическим, едва уловимым. Его дыхание едва касалось моей шеи, и я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Я не хочу, чтобы ты думала, что я... — он осёкся, затем продолжил тише, как будто пытаясь найти тот тон, который заставил бы меня понять его истинные намерения, — ...что я мудак какой-то.
Я не знала, что сказать.
Пятифанов не был худшим человеком, которого я когда-либо встречала. Он не был чудовищем. Но в нём было что-то... странное. Что-то, что заставляло держаться чуть дальше, насторожиться, даже когда он молчал.
В груди всё сжалось — от странного трепета, от того, что это происходило сейчас и с ним. Казалось, если он прикоснётся — я либо распадусь, либо соберусь заново.
Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно снаружи. Я не понимала — это страх? Или то самое волнение, от которого дрожат губы?
Его рука осторожно коснулась моего плеча — я невольно вздрогнула, будто это прикосновение проникло в самую душу. Он смотрел в глаза, и все мысли рассыпались, превращаясь в обрывки. Я не могла ни думать, ни сосредоточиться.
Он провёл пальцами по щеке — медленно, почти интимно. Я сжалась. В этом движении было что-то тревожно нежное, будто он точно знал, куда прикасаться, чтобы сводить с ума. Ладонь — горячая, живая — скользнула к уголку губ и замерла. Я закрыла глаза — не выдержала. Всё внутри вспыхнуло.
Потом его рука грубо скользнула вниз по спине, пальцы вцеплялись в ткань, словно хотели сорвать её. Я вцепилась в его плечо — то ли чтобы удержаться, то ли чтобы оттолкнуть. Но не сделала ни того, ни другого.
Он прижал меня крепче. Я почувствовала каждую линию его тела: твёрдую грудь, горячее дыхание у шеи. И дрожь — ту самую, что начиналась внизу живота и поднималась выше, растекаясь по всему телу.
Я знала — надо остановиться. Уйти. Мы пьяные, чужие. Всё неправильно. Но чем больше я это повторяла, тем сильнее к нему тянуло.
Я ненавидела его. Искренне. И всё же, мне хотелось, чтобы он прижал меня к себе.
— Ты всё ещё держишься? — его голос был хриплым, пьяным, но в нём скрывалась лёгкая насмешка, словно он знал, что я не выдержу ещё немного.
Пальцы вонзились в мою шею, сжимая с такой силой, что стало трудно дышать. Это прикосновение обожгло. В душе оставалась лишь доля сомнения, но разум уже почти сдался. Рома медленно наклонился, и я чувствовала, как наши губы вот-вот соприкоснутся. Уже невозможно было понять, чьё сердце стучит так громко — его или моё.
— Хватит, — прошептала я. Еле-еле. Даже не уверена, услышал ли он. Но сама себя — услышала. Тело же не слушалось. Всё внутри тянулось к нему.
— Ты же сама этого хочешь, — сказал он тихо, но с нажимом. От этого спокойного давления мурашки побежали по спине.
— Не... хочу, — запнулась, чувствуя, как неубедительно это прозвучало.
Его рука скользнула по бедру — плавно, уверенно. Всё тело напряглось. Его взгляд, тёмный и насмешливый, не отрывался от моего лица, и с каждой секундой становилось всё труднее сдерживать себя.
— Правда? — уголки его губ приподнялись в той самой мерзкой ухмылке, которую я терпеть не могла. — А стоишь так, будто вот-вот прыгнешь на меня.
— Отпусти, — прошептала я, пытаясь оттолкнуть его, но в голове крутилась лишь одна мысль: я хочу этого. Я хочу его. Но не могу признаться. Ни ему. Ни себе.
Его взгляд стал жёстким. Почти злобным. Не раздражение — настоящий гнев, будто я разрушила то, чего он так ждал.
Я сделала шаг назад — и вдруг всё закружилось.
— Мне... плохо. Меня сейчас стошнит, — пробормотала я почти неслышно и тут же покачнулась.
Сначала он не двинулся. Смотрел, будто не поверил. Потом резко отступил, тяжело выдохнув — словно сдерживал себя, чтобы не сорваться.
— Пошли, — процедил сквозь зубы.
Я покачнулась, потеряв равновесие, и схватилась за стену. Пол поплыл под ногами. Он подошёл и подхватил меня за талию — крепко, по-мужски, но без грубости. Помог дойти. Я шла, будто по воздуху, ни за что не держась — только за него.
Он толкнул дверь в туалет и придержал, чтобы та не хлопнула. Я опустилась на колени перед унитазом — внутри всё скрутило, и меня вырвало. Это было отвратительно, больно и стыдно одновременно.
И вдруг — его рука на затылке. Осторожная, немного растерянная. Он пытался собрать мои волосы — короткие, едва достающие до подбородка, всё время выскальзывающие из пальцев.
— Твою ж мать... — выдохнул он, — Что у тебя за причесон? За что тут вообще держаться?
Ругался, но голос уже был тише. Почти заботливый. Осторожный. Ладонь дрожала едва заметно, как будто он боялся сделать больно.
Я вцепилась пальцами в холодный кафель. Голова гудела, как после взрыва. Но в этой всей мерзости было что-то... странно тёплое. Как будто он — такой грубый, резкий, чужой — вдруг стал ближе всех.
Я ничего не говорила. Только тяжело дышала. А он стоял сзади, молча, всё ещё пытаясь удержать мои упрямые волосы, которые снова и снова падали мне на лицо.
Я сидела на холодном кафеле, прислонившись к стене. Тошнота не прошла до конца, но уже не выворачивало. В животе тянуло, голова гудела. Рома стоял напротив, опираясь плечом о косяк, и курил.
— Полегче стало? — спросил, не глядя.
Я кивнула. Он всё равно не смотрел.
— Зачем ты вообще так нажралась, если пить не умеешь? — голос глухой, будто сдерживал раздражение.
— Я умею, — отрезала я, с трудом поднимаясь с пола. — Просто здесь наливают какую-то дрянь. Попробуй сам разберись, что намешано в этих стаканах.
Он усмехнулся — криво, почти с обидой.
— Мне... домой надо, — пробормотала я. Голос хрипел, как будто был не моим.
Он резко вскинул глаза и посмотрел так, будто ударил.
— В таком виде? — голос всё такой же глухой, но в нём нарастало напряжение.
Я опёрлась о стену, выпрямилась, хоть и покачнулась.
— Да нормально... мне лучше уже...
Он презрительно фыркнул.
— Ты ж на ногах не стоишь. Куда попрёшься? — рявкнул Рома, ткнув пальцем в мои трясущиеся коленки.
Я опустила взгляд. Стыдно было до слёз — и за себя, и за всё, что между нами только что случилось. В горле встал ком.
— Я не хочу здесь оставаться, — прошептала.
И вышла из ванной, держась за стены. В голове всё ещё шумело, тело казалось чужим. Из прихожей доносились голоса — в комнатах кто-то громко болтал и смеялся. В зеркале я мельком увидела отражение: растрёпанная, глаза тусклые, волосы прилипли к щекам. Хотелось провалиться.
На стуле лежала моя куртка. Я схватила её и неуклюже натянула на плечи. Рома стоял сзади — молчал. Развернулась к нему.
— Я пошла, — тихо сказала я, почти беззвучно.
Он шумно выдохнул, провёл рукой по лицу, как будто стирал злость, и глухо сказал:
— Ложись на диван. Переночуешь. А утром — делай, что хочешь.
Он подошёл ближе — шаг, другой. Я замерла. Сердце застучало где-то в горле.
— Я просто хочу быть дома, — отрезала я, сунув руки в рукава. Куртка села неровно, косо, но мне было всё равно. — В кровати. Одна. Без тебя.
Рома смотрел на меня в упор. Долго, будто не сразу понял, что я сказала. Потом медленно сжал челюсть и выдохнул сквозь зубы:
— Ебать.
Резким движением схватил свою кожанку, накинул её, откинув воротник, и раздражённо провёл рукой по волосам.
— Идём, — бросил он, уже застёгивая молнию. — Я тебя, ебаную принцессу, лично до кровати донесу. Чтоб, не дай бог, в канаву не свалилась.
Обязательно нужно сказать что-нибудь колкое — будто иначе он просто не умеет.
— Идиот, — буркнула себе под нос, чувствуя, как щёки вспыхнули от злости и стыда.
Я шагнула к двери. Он распахнул её первым — с такой силой, будто она была во всём виновата. Хлопнул так, что стекло задрожало.
На улице было темно. Лишь редкие фонари разрезали ночь бледными пятнами света. Посёлок спал, затянутый ветром и тишиной. Воздух пахнул холодом, сыростью и далёкой гарью — будто где-то на краю поселения кто-то топил печь.
Мы шли по узкой дороге — я немного впереди, он сзади. Молчаливый, будто и не со мной. Только когда я оступалась, он ловил меня за локоть, чтобы не упала. Сильно, грубо, но точно. Как будто даже не смотрел, а знал заранее, когда я качнусь.
Я хотела что-то сказать, но не знала что. Он тоже молчал.
Дом показался за поворотом — низкий, с покосившейся калиткой.
Я остановилась у ворот. Он встал рядом. Руки в карманах, взгляд — где-то в темноте.
— Доброй ночи, Рома, — сказала я, толкнув калитку.