Он всё понял
Я стояла у окна, наблюдая за тем, как Рома с Бяшей переговариваются в углу. Ловила себя на мысли: весь день как дура, только и делаю, что смотрю, как он губы кривит, как чёлку смахивает.
— Чернецова.
Я обернулась, и передо мной стоял Егор — спокойный, но ощутимо пронзительный — будто пытался прочесть меня по движениям носа и кончиков пальцев.
— А? — спрашиваю, голос вырвался ещё резче, чем я рассчитывала.
Он прислонился к стене, руки в карманах, походил взглядом как будто оценивая что-то:
— Слушай, — начал спокойно, чуть устало, — Ты меня заинтриговала.
Ни пафоса, ни нахальства. Просто факт, произнесённый ровно. И я вдруг почувствовала, как внутри всё шевельнулось и застыло.
— И что теперь? — выдохнула я, пытаясь найти правильную интонацию, но в голосе прозвучала не заинтересованность.
— Теперь хочется узнать, чего ты хочешь, — сказал он ровно. Но был слышен вызов, ожидание, будто он готов был принять ответ каким угодно.
Я дернулась — тяжело, как после долгой паузы:
— А если я скажу, что ничего?
Повисла тишина. Я думала, секунду, чтоб сбить его с толку — прикрыться сарказмом или убежать. А он просто тихо ответил:
— Врёшь.
В этот момент зазвенел звонок, и я едва не подпрыгнула, как будто меня спасли.
— Увидимся, — бросила я и резво развернулась.
За спиной прошёл его хрипловатый вздох, как будто он хотел сказать ещё что-то, но сдержался.
Вроде бы и хорошо — не зря старалась, заинтересовался. А с другой — тревожно. Если просечёт, что всё это не просто так — будет нехорошо. Сначала Рома начнёт ворошить, потом Самохин включится. И каждому что-то надо, каждый что-то подозревает. Я между ними, как сигарета на двоих. Не докурили — и бросили. В общем, влипла. И чувствовала это каждой клеткой.
***
Коридор уже выдохся. Последний звонок отзвенел давно, школьный воздух стоял густой — с привкусом мокрой тряпки, старой пыли и тухлых батарей. В углу валялась пластиковая бутылка из-под «Дюшеса», липкая, расплющенная, как будто её кто-то специально растоптал. Я поливала цветы в нашем кабинете — Лиля Павловна попросила. Ну как попросила — велела. Сказала: "Ты всё равно тут шастаешь без дела, вот и польёшь."
Я спускалась по лестнице, не торопясь. Внизу хлопнула дверь, но всё было тихо — школа уже опустела. На первой ступеньке, облокотившись на перила, сидел Рома.
— Ну чё, как успехи? — спросил он, не поднимая взгляда. Голос ленивый, но в нём щёлкало что-то ехидное. Понятно, про Самохина спрашивает. А про что ещё?
Я прижалась к холодной стене, не решаясь подойти. Уйти тоже не могла.
— В процессе, — коротко отрезала я, чтобы хоть что-то ответить. Он поднял бровь, будто ждал именно такого.
— Медленно как-то... — бросил он и посмотрел так прямо, что в груди сразу стало тесно, будто кто-то душит.
— Я не собираюсь ему на шею вешаться, если ты про это, — буркнула я, отводя взгляд.
— А зря. Надо, Еся. Даже если в постель позовёт — иди. Чем быстрее привяжется, тем лучше.
Я зависла. Не шевелилась, не дышала — будто током ударило. Ком в горле встал. Моргнула, проглотила — не помогает.
— Ты охренел? — вылетело само. Слишком резко, слишком громко. И сама же удивилась — что это я так? А он смотрит спокойно, даже не дёрнулся.
Пару дней назад ведь... Глядел он по-другому. Говорил иначе. Без этих шуточек, без этой вечной показухи.
А оно всё. Красивая сказка на пару часов, пока удобно было. А я уже что-то там напридумывала. Как обычно. Кто ж знал, что всё обратно — в привычное говно.
"Дура. Чего ты ждала? Что он изменится? Что он... какой? Другой, что ли? Добрый? Как тогда?"
Думала: не такой он уж и мудак. Может, просто за маской прячется. Может, просто его никто не любит — а если бы кто полюбил...
Ага, щас. Полюби, блин, этого урода. Тоже мне, Ромео нашёлся. Он же в школе ходит, как хозяин колхоза. Ему хоть красную ковровую дорожку стели. Он учителей за людей не держит, а нас вообще за мясо. Смотрит на всех сверху вниз, будто мы у него в детском саду на побегушках.
А я? Я что, решила, что у меня привилегия? Что я особенная?
— Ты чё так реагируешь? — Рома глянул краем глаза.
Я промолчала. Потому что не знала, что сказать. Развернулась и пошла. Медленно. И в спину — сдержанно, почти доброжелательно:
— Не тупи, Еся. У тебя времени — в обрез.
***
Разулась у порога. Сапоги оставила криво — один на бок завалился. Куртку повесила кое-как, не на петлю, а на край плечика. Из кухни тянуло хлоркой. Значит, мама опять всё дезинфицировала. У неё это профессиональное — всё должно быть стерильно, как в больнице, так и дома.
Но даже после её уборки в раковине стояли тарелки. Видимо, не успела — вызвали срочно, как всегда. У нас часто так бывает: мама на подстанции, папа в больнице, и обе смены — ночные или через сутки. Дежурства у них разнесены по графику, чтобы кто-то всегда был на месте, но на деле всё летит — вызовы, травмы, аварии. Больница одна на весь район, людей не хватает.
У батареи сохли мамины колготки — свернувшиеся, как дохлый уж. Папина кружка стояла пустая, с отпечатком губ на краю. Значит, не поел, просто ушёл. Хлеб крошился на клеёнке. Кастрюля с борщом осталась на плите, прикрытая крышкой. Никто не тронул.
На стене — круглые советские часы с петухом. Красные, пластиковые, с облезлым клювом. Вечно спешат. Тик-так. Тик-так. Пружина внутри как будто бьёт по мозгам.
Есть не хотелось. Рылась в хлебнице — нашла черствую корку и сжевала её всухомятку. Пошла к себе. Пнула валенок, валявшийся посреди коридора. Всё раздражало: и валенок, и ковер, и этот серый январь, в котором не то что солнца — даже дня нормального нет.
Села на кровать, повертела в руках кассету с «Ночной сторожкой». Взяла её в последний день перед отъездом из Москвы. Тогда казалось, что вот она — последняя нормальная вещь из нормальной жизни. Здесь, в этой глуши, всё другое.
Целый день я шарилась без дела. Вроде делала уроки, но толку ноль. Писала что-то в дневник, но вышло только «мне тошно», а дальше я обвела это слово десять раз.
Я взяла полотенце, пошарила по полкам, нашла какое-то мамино советское мыло с запахом больницы.
Прошла по коридору босиком, по холодному полу. Плитка липкая от сырости, лампочка тусклая, одна на весь потолок, да и та мигает. В ванной пахло сыростью и стиральным порошком. Старая газовая колонка пыхтела, как бронхитник. Вода, как обычно, сначала ледяная, потом кипяток, а потом снова ледяная.
Нашла на антресоли пену для ванн. Банка старая, зелёная, с потрескавшейся этикеткой, на которой какие-то волны и русалка, почти стёртая. Открыла — пахнет непонятно чем. То ли зубной пастой, то ли церковным ладаном, то ли мятной настойкой. Но пена идёт — и ладно.
Налила её в воду, пока чугунная ванна наполнялась. Сидела на корточках, смотрела, как в пене появляется радуга, как пузыри хлопаются один за другим. Тепло подступало медленно, будто нехотя.
Запах воды — как из-под земли. Металл, гниль, немного хлорки. От неё слезились глаза, но мне всё равно. Главное, чтобы было горячо.
Сняла с себя всё, сложила на стиралку. Полотенце перекинула на крючок. Протёрла запотевшее зеркало рукой — и в нём показалась я. Бледная. Волосы слиплись на лбу. Губы в трещинках. Лицо чужое, опухшее от недосыпа. Как будто кто-то другой на меня смотрит.
Опустилась в воду. Горячая, почти больно. Зарылась до подбородка. Закрыла глаза.
Перед глазами — Рома. Его пальцы — те, что прошлись тогда по моим губам, медленно, будто он наизусть их запоминал. Их тепло будто осталось — под кожей, в памяти, где-то глубже.
Руки сами легли на живот, ниже. Не специально. Просто пришло это... напряжение, что не отпустило с тех пор.
Раздвинула ноги чуть шире. Вода плеснулась по краям. Вспомнила, как он сжал мне шею — властно, что дыхание оборвалось. Как шептал: «Ты ведь сама этого хочешь».
Провела рукой между ног. Едва коснулась — и внутри всё будто взорвалось. Неожиданно остро. Как будто моё тело давно этого ждало. Оно не забыло, не отпустило. Этот хищный, неотвратимый взгляд. И мне было стыдно. И сладко. И страшно. И всё это одновременно.
Я продолжила. Медленно, всё ещё в воде. Дышала уже чаще, глаза всё так же были закрыты, и перед ними — он. Его пальцы на моих бёдрах, его грубая ладонь, запах кожи, сигарет, водки...
Только я уже почти... когда из кухни донеслось:
— Евсения! — голос матери, звонкий, резкий, — Я пришла! Где ты?
Я выдернула руку, зажала рот. Лицо горело. Открыла глаза и уставилась в потолок, вода капала с подбородка.
— Сейчас выйду, — хрипло выдохнула.
Встала. Вода стекала по ногам. Пол скользкий, полотенце липло к спине. Волосы мокрые, всё дрожит.
Я остановилась посреди комнаты, уткнулась в зеркало, тронула пальцами губы — и всё всплыло снова. Его рука. Его голос. Его слова. «Ты ведь сама этого хочешь.» И я... я действительно хотела. И сейчас только что... я же...
— Блядь... — выдохнула в зеркало.
Меня передёрнуло. Я схватила расчёску, села на край кровати и уставилась в пол. Голова гудела от воспоминаний и от той самой дрожи, что не уходит. Я вжалась ногами в матрас, как будто пыталась себя остановить — от чего? От того, что уже случилось в мыслях?
Я дрочила, думая о нём.
Закрыла лицо ладонями.
Так нельзя.
Так не должно быть.
***
Я сидела на пролёте между этажами. Пахло известкой и чем-то сыроватым, как в подвале. Снизу доносились голоса: кто-то ржал, кто-то матерился — обычный школьный гул. Я старалась не слушать. Просто сидела.
— Чего ты тут сидишь? — голос разрезал тишину, как лезвие по стеклу.
Я подняла голову. Егор.
Он стоял, немного сгорбившись, опираясь одной рукой на перила. Вторая — в кармане. Голова слегка наклонена, он смотрел исподлобья. Будто наблюдал за птицей — не пугая, но настороженно.
— Просто, — ответила я без настроения.
Он сел рядом. Не спеша, не вальяжно — скорее тяжело, будто день был длинным. Сел близко. Даже слишком.
— Не нравится тебе тут, да? — бросил он, глядя боком.
Я почувствовала, как плечи чуть расслабились. В его голосе не было ни злости, ни насмешки. Просто вопрос, как есть.
— Да, не особо, — ответила я.
— А ты что, думала, будет как в Москве? — усмехнулся краешком губ. Я не поняла, смеётся он надо мной или просто так. Вроде не ехидно.
— Надеялась, — спокойно ответила я.
Он на секунду задержал взгляд на мне. Прямо. В упор. Как будто читал, сравнивал моё лицо с чем-то, что давно держал в голове. Или искал в нём знакомое.
— Ты не такая, — сказал он вдруг. Без повода, без продолжения.
Я чуть прищурилась.
— Это комплимент?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Просто... здесь таких нет.
Помолчали. Из-за стены донёсся звон — кто-то грохнул дверью. Потом снова тишина. Егор наклонился вперёд, локтями упёрся в колени, глядел вниз, в шахту лестницы.
— А чего ты вообще сюда переехала? — спросил он. Голос стал тише. Не как допрос, а как будто ему и правда было интересно.
— Родителей сюда по распределению приписали, работать.
Он коротко хмыкнул.
Из-за двери вывалился физрук. Красный, как после ста метров с мешком картошки, в спортивках и с лицом, будто ему снова поставили дежурство на смене.
— Самохин! Ты чё тут, штаны просиживаешь? Лясы точим? На урок бегом! Чернецова, ты тоже!
Я вздрогнула, но не показала. Егор встал, не глядя, махнул мне кивком, будто говоря: «Ну давай». И мы разошлись. Он — туда, я — в другую сторону.
***
Неделя пролетела — и будто её и не было. Только к концу я вдруг поняла, что с Егором мы всё реже стали пересекаться.
На перемене, у лестницы, возле столовой. Он не подходил специально, просто возникал — будто по пути.
Он не лез. Не тянул меня никуда, не клеился, не задавал глупых вопросов. И, может, именно поэтому с ним было легче, чем со всеми остальными. Но и не близко. Не так, чтобы «друзья».
А Рома... Не подошёл ни разу. Ни слова, ни взгляда. И всё бы ничего, если бы не то, как он молчал.
Иногда я ловила его взгляд — мимолётный, цепкий, будто остриё. Не злой, не ревнивый. Осторожный.
И меня это злило. Сначала был — влез, поцеловал почти, потом сунул меня в койку к Егору, как вещь на склад. А теперь — что? Гордость жрёт? Или просто забыл?
Чёрт его знает. Хотелось одного: побыстрее всё закончить. Сделать, что надо, и вычеркнуть.
Потом, в один из дней, я пришла пораньше. Школа была ещё полупустая — только уборщица в резиновых перчатках терла шваброй плитку, и от пола тянулся холодный запах хлорки. Где-то на подоконнике еле слышно трещало радио, женский голос пел о «нежности» и «расставанье». Я шла медленно, никуда не торопясь. Хотелось просто посидеть в тишине до звонка.
И тут — он. Егор.
Стоял у стены, как будто ждал. Или просто оказался там раньше меня.
Куртка не застёгнута, волосы немного растрёпаны, глаза — как всегда, прямые, без суеты. Не улыбнулся. Не поздоровался.
— Пойдём, — сказал.
И всё. Никаких пояснений. Я тоже не спросила. Просто пошла следом. Мимо учительской, мимо стенда с выцветшими грамотами, потом по второму коридору, где вечно сквозит. Он свернул налево — в старый спортзал. Где пол скрипит, окна заколочены фанерой, на полу — крошки штукатурки, обломки стульев и чьи-то забытые кроссовки.
Он вошёл, я за ним. Закрыл дверь. Спокойно. Отошёл к стене, встал, опёрся плечом. Молчит.
— Ну? — тихо спросила я, но он как будто не услышал.
Постоял ещё пару секунд. Потом:
— Ты зачем это делаешь?
Сказал спокойно, почти тихо, как будто спрашивал не меня, а себя. Я не поняла сразу, о чём он. Или сделала вид, что не поняла. Отвернулась, посмотрела на дырявый мат у стены. Воздух здесь был затхлый, как в чулане.
— Ты ко мне зачем лезешь? — повторил он, всё так же ровно. Без агрессии, раздражения или укора. Но от этого — не легче.
Я пожала плечами. Мол, сама не знаю. Хотя знала.
— Думаешь, я еблан? — сказал он, всё так же не глядя. — Не вижу, что ли?
— Я... — начала я и тут же замолкла. Потому что не знала, что сказать.
— Это Рома? Он тебя подослал?
Сказал так, будто это самое поганое, что он только мог себе представить. Как плевок в спину.