Олимпиада
Автобус дребезжал по дороге, старый, рассыпающийся, будто ещё одно резкое движение — и он разлетится на части. Путь тянулся в бесконечную серую мглу, и казалось, что этот маршрут никогда не закончится — как затянувшийся дурной сон, от которого не проснуться, как ни щурь глаза.
Меня направили на олимпиаду по литературе в соседний посёлок, хотя на самом деле это был скорее городок, который трудно было бы назвать полноценным городом. Мы с моими бывшими друзьями обзывали это недоразумение «пгт».
«ПГТ» — поселок городского типа
Не скажу, что я блистала знаниями настолько, чтобы заслужить это право. Просто девочка, которая должна была ехать, заболела, а я оказалась единственной, кто хотя бы понимал, что такое сила эпитета и зачем Достоевский мучает своих героев.
Я попыталась отказаться. Сказала, что мне это неинтересно, что не хочу участвовать. Но кому было до этого дело?
Хотя в этом была и своя радость: сегодня мне не придётся ни видеть вечно мрачного Самохина с его взглядом «вы тут все мусор», ни слушать, как Рома между делом бьёт словами, будто ножом по рёбрам — спокойно, точно, с расчётом.
Пусть катятся оба. Хотя бы на день. Хотя бы сегодня.
Так я и оказалась в этом автобусе — среди взволнованных отличников, которые нервно грызли ручки, спешно шептались, лихорадочно перелистывали тетради, будто от этого зависела их жизнь.
Их азарт казался мне одновременно смешным и нелепым. Какой-то ритуал для амбициозных, мечтающих о медалях и почётных грамотах.
Неужели это действительно важно? Эта гонка за грамотами, за строчкой в резюме, которое потом всё равно пылится в ящике с остальным хламом.
Я чувствовала себя здесь лишней, словно случайный гость на чужом празднике.
Когда мы приехали, школа встретила нас как-то не по-доброму. Всё белое, пустое, как в больнице. Коридоры длинные, стены свежевыкрашенные, а в воздухе — запах краски вперемешку с мокрой тряпкой. Тихо так, будто все ушли или спрятались.
Я стояла у стенда. Просто читала объявления, потому что делать больше было нехрен. И вдруг — удар в плечо, как под дых. Не сильно, но с таким посылом, будто я тут лишняя. Будто мне вообще тут стоять не положено.
— С дороги, корова, — сказала девка, скользнув по мне взглядом, как по витрине со скидками.
Передо мной — вся из себя: волосы накручены так, будто с утра крутили на бигуди всей семьёй. Юбка в обтяжку, губы намазаны каким-то розовым блеском, ногти длинные, кривые, но накрашены. На голове — резинка с блёстками.
Слева и справа — две такие же, одна с синим рюкзаком, другая жует жвачку и щёлкает пузырями, как дебилка.
— Ты чё, охренела? — говорю спокойно. — Ходи ровно, если с ногами беда. Не видишь, я читаю?
Она зависла. Глаза чуть дёрнулись. Видно — не привыкла, что ей отвечают. Особенно вот так.
— Конечно, вижу, — протянула она тоном продавщицы. — Встала тут поперёк, заняла полкоридора. Сбрось пару кило, может, обходить не придётся.
Улыбается. Считает, что красиво сказала. Наверное, дома у неё так принято — чем гадливее, тем убедительней.
Наклоняюсь чуть ближе. Спокойно. Без суеты. Голос тихий, но ровный:
— Пошла ты на хуй, — чётко произношу, глядя прямо в глаза.
И, не дожидаясь, пока она там что-то вякнет, разворачиваюсь и ухожу.
***
Олимпиаду начали без лишних церемоний. Листы с заданиями легли на парты, учительница произнесла что-то вдохновляющее — и класс погрузился в сосредоточенную тишину.
Вопросы как на подбор — серьёзные, школьные: «Как классики раскрывают тему общества и личности?», «Какая природа у русской души через описания пейзажей?» Можно было накатать абзацев десять, как учили. Только желания не было.
Заполнила свои шесть страниц — не потому что хотелось, а потому что так надо. Этого точно хватит. Ручку отложила. В окне — заснеженный двор, редкие фигуры осторожно ступают по дорожкам. Я поймала себя на мысли, что думаю не о литературе, а о том, как бы поскорее уйти отсюда.
Я встала первой, сдала работу и вышла в коридор. Учителя переглянулись — странно, мол, быстро.
И вдруг меня кто-то толкает, внезапно, грубо, будто смахнули с дороги.
Пол уходит из-под ног, я не успеваю ни ухватиться, ни удержаться. Запястье с силой ударяется о твёрдый пол, и боль вспыхивает мгновенно — резкая, жгучая, отдающая в пальцы.
Я медленно сажусь, пробую пошевелить рукой. Неприятное тепло разливается по коже, пальцы слушаются, но через силу.
— Упс, — голос сзади, такой вежливо-придурочный. — А чё это ты на полу валяешься?
Поднимаю голову. Надо мной стоит та самая — смотрит свысока, как на шавку у подъезда. На лице — нарочитое недоумение, во взгляде — едва заметное довольство.
— Ты меня толкнула, блядь, — глухо произношу я. Злость нарастает, но сделать ничего не могу.
— Сама споткнулась, — легко пожимает плечами. — Я мимо шла. Может, ноги у тебя кривые.
Смотрит спокойно, как будто это не она только что размазала меня об пол. А потом — эта прищуренная улыбочка. Еле заметная, но мне понятная.
Ага. Ну конечно. Это она мне в ответку.
За спиной — хихикнула одна из её куриц. Они не задерживаются — разворачиваются и уходят, а её каблуки звучно цокают по полу, словно нарочно замеряя тишину.
Некая параллель с Ромой и его компанией. Они бы непременно нашли общий интерес — мучить меня.
Минут через десять, когда я сидела на скамье, осторожно потирая ушибленную руку, меня заметила учительница.
— Что с тобой? Упала? — в её голосе звучала не столько тревога, сколько усталая привычность к детским невзгодам.
— Что-то вроде того, — я поджала губы, изображая невинность, словно это падение было шалостью, а не результатом чьей-то жестокости.
— Ну, молодец, — вздохнула она, качая головой. — Пойдём в медпункт.
В помещении витал запах йода и старых бинтов, словно здесь хранились воспоминания о всех детских бедах. Медсестра, с привычной ловкостью, осмотрела мою руку и туго обмотала кисть эластичным бинтом.
— На две недели, — произнесла она, затягивая концы. — Ничего страшного, но руку береги.
Я пошевелила пальцами — больно.
***
Когда я вернулась домой, сразу почувствовала, как усталость навалилась на меня. Хотелось просто лечь и забыть обо всём, что произошло за этот день. Но стоило мне переступить порог, как мама заметила повязку на моей руке.
— Что с рукой? — сразу как увидела, чуть ложку из рук не выронила.
— Да не страшно, — буркнула я. — Упала. В школе. Сказали, недельки две — и пройдёт.
— Ага, «не страшно»... — она подошла, прищурилась. Глянула на повязку, губы поджала. — Это тебе кто такую красоту замотал, а?
— Медсестра, — говорю, пожимая плечами.
Мы присели за кухонный стол. Мама, не теряя ни секунды, потянулась к верхней полке, вытащила аптечку, вздохнула тихо — с усталостью и тревогой вперемешку — и села рядом.
Начала разматывать бинт. Я чуть не зашипела — передавлено было сильно.
— Вот видишь, — бормочет она, — Так и до онемения недалеко. У неё что, диплом на базаре куплен? Господи, кому они детей доверяют...
Я молчала, смотрела, как она перебинтовывает — ловко, привычно, с каким-то особым материнским укором в каждом движении.
— Вот так, лапочка, — проговорила тихо, — Будет как новенькая.
В этот момент в дверях появился отец. Шёл не спеша, но видно было — что-то насторожило. Глянул на нас, потом — на мою руку. Глаза сузил.
— Что случилось? — спросил, ровно, по-мужски.
— Да ерунда, — говорю. — Споткнулась.
Он подошёл ближе, присмотрелся. Глаза у него тяжёлые, внимательные. Видно было — не поверил. Не дурак.
— Смотри, — тихо говорит. — Если кто-то тебя обидел — ты не молчи.
Мама поддакнула:
— Вот именно. Ты у нас одна, поняла? Мы за тебя в ответе.
— Ма, да успокойся, ну честно. Я жива. Ходить могу. Рука на месте.
— Да вижу, что на месте. Только сердце у меня — уже не на месте, когда ты вот так приходишь.
Молчание повисло плотное. Папа сел рядом, задумался. Мама стояла, сжав руки в боках, смотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но сдержалась.
Я сидела и думала: а ведь не могу сказать правду. Не потому что боюсь. Просто... что они сделают? Пойдут в школу? Скажут кому-то?
А мне что — легче станет?
Нет. Не станет. Только хуже будет.
— Всё в порядке, — говорю. — Правда.
И всё. Больше мы к этой теме не возвращались. Но я видела — они запомнили.
***
В школу я вернулась только в пятницу. Шла медленно, сдержанно — будто не спешила возвращаться в свою реальность.
Мы с Полиной направлялись к столовой: вокруг стоял гул, как на вокзале, пахло капустой и свежей побелкой. И вдруг — резкий рывок. Кто-то схватил меня за запястье. Боль вспыхнула острой вспышкой, в глазах потемнело.
Я обернулась — передо мной стоял Рома. Хмурый, как небо над остановившимся заводом, и взгляд — тот самый, холодный, ни капли вины.
— Придурок, сука, — процедила я сквозь зубы. Не громко, но так, чтобы он услышал.
Полина тут же схватила меня за плечо:
— Еся! Ты в порядке? Больно?
— Всё нормально, — буркнула я. Хотя не нормально, конечно. Рука горела, как кипятком ошпарили, но злость тушила боль. Мне даже понравилось, как он вздрогнул, будто не ожидал. Вид у него был почти растерянный. Почти. Он бы не признался, но что-то в нём дрогнуло.
А Морозова, что стояла рядом с ним, будто в воду канула — глаза в пол, вид ангельский.
Он кивнул на Полинку, мол, «погуляй пока». Та и слова не сказала — развернулась и ушла.
Мы остались вдвоём. Он опёрся плечом о стену.
— С рукой чё? — вдруг выдал он, голос хриплый, низкий. Будто не спросил, а приказал ответить.
— Упала, — ответила я, не даваясь в подробности. Сдержанно. Как будто я с ним на допросе.
— Если я больно сделал — прости, — сказал тихо, почти не глядя, и сунул руки глубже в карманы.
Я не знала, что ответить. Слова будто застряли. А потом — сказались сами:
— Ладно.
Ладно? Серьёзно, Еся? Ты с ума сошла? Сама не поняла, как это «ладно» вылетело. Он глянул на меня, будто усомнился — я ли это.
Шум в рекреации будто стих — слышны только шаги да редкие вскрики где-то вдалеке. Все наблюдают, делают вид, что заняты. Подглядывают. Интересно им.
И тут он говорит, будто ни в чём не бывало:
— Завтра ты свободна?
Я моргнула. Ожидала чего угодно — давления, намёков, глупых вопросов про Егора. Но не этого. Будто не он говорил.
— Свободна, — пожала плечами.
Он кивнул, чуть склонив голову вбок. Как будто задумался.
— Я за тобой зайду.
И ушёл. Просто ушёл. Не спросив, не спросив разрешения — как будто уже знал, что я соглашусь.
Куда он вообще собрался за мной заходить? Он даже адреса моего не знает.
***
В столовой гул стоял, как в паровозном депо — гремели подносы, звякали ложки, кто-то ржал у раздачи, кто-то матерился тихо, сквозь зубы. Я прошла мимо всей этой свалки — руку жгло под повязкой, и Ромин хват до сих пор будто пульсировал в запястье.
Полина уже сидела за столиком у окна. Увидела меня — в глазах что-то мелькнуло: то ли обида, то ли интерес. Я молча поставила поднос и села напротив. Она сдержанно улыбнулась — как будто всё в порядке.
— Ну? — не выдержала она, не поднимая взгляда, — Рассказывай.
— Про что?
— Не строй из себя дуру, — прошипела, глядя исподлобья. — Про Рому.
Я усмехнулась, взяла булку, разломила пополам.
— Да просто... — пробормотала я. — Спросил, как рука.
— «Просто», — передразнила она, но не зло, а с таким пренебрежительным снисхождением, как будто мне семь лет. — Уж не понравился ли тебе мой Ромочка?
Я поставила булку обратно. Сердце заколотилось. Я села ровнее. Повернула голову к ней. Она это всерьёз?
— Твой?
— А чей? — прошипела она. — Я его с шестого класса люблю, между прочим. Это все знают. А ты — пришла и сразу вокруг него вертишься. Ручка у неё болит, пожалейте её.
Я вздохнула, медленно, стараясь не разозлиться. Но не получилось.
— Ну вот и люби дальше, — выдохнула я, глядя ей прямо в глаза. — Только меня сюда не приплетай. Мне плевать на него, ясно?
Полина отложила ложку. Глаза стали стеклянные, будто сейчас расплачется или швырнется подносом.
— Знаешь что, новенькая, — сказала она тише, но злее, чем если бы закричала, — Если будешь дальше свои глаза на моего Ромку таращить — в школе тебе станет тесно.
Я подхватила поднос и ушла, будто и разговора не было.
Как бы ни хотелось признавать — а ведь Катя была права.
Не ожидала я от Полины такого, честно. Казалась она мне тихой, разумной, по-доброму простой. Таких обычно называют "порядочная девочка"
И вроде бы и не обидно. Но мерзко. Как будто испачкалась, и не отмыть.
***
Сидела на кухне. Чай давно остыл, книжка лежала раскрытая — строчка на одной странице, глаза — на другой. Толку ноль. Не скрою, что весь день меня не покидало любопытство: что задумал Рома, который, несмотря на свою раздражающую натуру, всё же занимал мои мысли.
Часы цокали, холодильник гудел, за окном дети кричали, играя в снежки. А я сидела, как вкопанная. И только стало казаться, что день так и пройдёт — раздались три чётких удара в дверь.
Я не сразу встала. Сердце как-то странно стукнуло — будто знало. Подошла, открываю.
На пороге — Пятифанов. Куртка нараспашку, руки в карманах, взгляд — сквозь.
— Здарова, — сказал. Сигарету выплюнул в сугроб у крыльца. — Родня дома?