А кто я, по твоему?
Мороз был такой, что щеки будто наждачкой тёрли. Всё скрипело: снег, калитки, фонари — даже мысли в голове. Мы с Полиной уже час ходим — она меня «по району водит».
— Вот тут "Продукты", — показала она на серую коробку с надписью, что давно облупилась. Окна заклеены, чтоб тепло держать, дверь с пружиной, которая всегда больно шмякает по пяткам.
— В Москве у нас был «Седьмой континент», — говорю, а сама понимаю, как глупо это тут звучит.
— Ну да, у вас там в столице всё с заграницей, а у нас — хлеб, докторская и килька в томате. Зато по-человечески, — Полина говорит и улыбается чуть. У неё улыбка такая — настоящая, тёплая.
Мы идём дальше, снег скрипит под ногами. Морозный воздух тянет запахом дыма — где-то топят печь. Полина ведёт меня дворами: тёмными, с деревянными домами. В некоторых окнах ещё горит тёплый свет. В одном телевизор орёт так громко, что слышно даже на улице.
Я оглядываюсь. Посёлок кажется пустым и угнетающим. В Москве люди ходят толпами, растворяясь в шуме и суете, а здесь слишком просторное — и от этого неуютно, будто стоишь, как на ладони, под невидимым, но ощутимым взглядом.
Вроде бы это не маленькое место. Есть даже несколько старых пятиэтажек, а в нескольких километрах — ещё один пригород и школа.
— Здесь весь посёлок друг друга знает, — говорит Полина. — Если что-то случается, наутро уже все в курсе.
— Это я уже поняла.
Полина смотрит на меня, чуть смущённо улыбается.
— Да... Сама не люблю сплетни, но тут без них никак, — сказала она с едва заметной грустью во взгляде, а потом, словно пытаясь подбодрить, добавила с лёгкой усмешкой: — Привыкай. Здесь даже кошку новую два дня обсуждают.
Мы выходим к гаражам. Полина ведёт меня к дальнему, с дверью, разрисованной детскими рисунками: солнце, облака, человечек с гитарой.
— Тут в детстве играли, — говорит Полина, проводя ладонью по шершавой облезлой доске, где когда-то была нарисована радуга. Теперь от неё остались только воспоминания да щепки.
— И кто с вами играл? — спрашиваю, оглядываясь.
— Лёнька, Антон... даже Рома иногда приходил, — отвечает она неохотно, словно вспоминая что-то неприятное.
— Рома? — я удивлённо приподнимаю бровь.
— Да, раньше он... другим был, — она отводит взгляд. Голос звучит неуверенно. Мы молчим. Где-то хлопает форточка.
— Ладно, — говорит она, встряхивая волосами, будто отгоняя навязчивые мысли. — Пошли, а то ноги застудим.
Я молча киваю и иду следом.
— Вон там, — кивает она на серый подъезд с тусклой лампочкой, похожей на пятый раз заваренный чай, — Лёнька теперь живёт. Он в прошлом году с ножом по школе носился.
— Да ты гонишь... С ножом прямо?
Полина хмыкает и передёргивается — видно, воспоминание не из весёлых.
— Училка «два» влепила, он как вскочит — «щас всех, говорит, порежу!» Все ржать начали, а он, прикинь, реально нож достал.
— Жесть. И что, кого-нибудь ранил?
— Да нет. Его успели скрутить, пока не дёрнулся. Потом два дня на галоперидоле лежал. Отпустило вроде... Хотя фиг его знает. Там у него, говорят, с башкой давно не лады.
Мы молчим. Ветер носится между домов, где изредка горят окна — как глаза в темноте.
И идём дальше. Узкая улица тянется между тёмных домов. Фонари редкие, светят тускло. Вдалеке кто-то орёт, срываясь на мат — то ли от злости, то ли от пьянства.
Тропинка выводит к старому кирпичному зданию с выбитыми окнами. Когда-то тут был магазин, теперь — прибежище местной фауны.
У входа валяются пустые бутылки, обгоревший обод от автомобильного колеса. На двери нацарапаны матерные слова.
Мы садимся на бетонный порог.
— Скучаешь по Москве? — вдруг спрашивает Полина.
Я молчу. Смотрю на тёмное поле. Где-то вдалеке мигает огонёк — может, машина, а может, чья-то печка.
— Иногда, — говорю наконец. Тихо, почти себе под нос. Не хочется разворачивать тему. Она и так слишком большая.
Ветер потихоньку цепляется за пальто, пробирается под шарф. Воздух холодный, тонкий — тот самый, от которого нос начинает щипать, а дыхание становится паром.
Мы уже собирались расходиться по домам, шли по просёлочной дороге, как вдруг сзади послышались голоса.
Я обернулась. Шла компания — четверо. Один в «аляске», другой — в олимпийке с красными лампасами, третий — с гитарой наперевес, несмотря на зиму. А впереди всех — Самохин Егор.
Полина чуть вздрогнула.
— Сейчас начнётся, — буркнула.
Я не успела ничего спросить, как один из пацанов с наглой рожей присвистнул:
— О-о, красавицы! Чего скучаете, а?
Другой тут же подхватил:
— Пошли с нами, девки! У нас и "Росинка" есть, и «Ягуар»,
— Ага, а потом проснёмся в кювете, — говорю тихо.
Они смеются. По-своему, с поддёвкой. Один отхлёбывает из «балтики», бутылка парит.
— Угомонись, Бобров, — тихо, но твёрдо сказал Егор, даже не взглянув ни на нас, ни на них.
— Та ну тебя, Самоха, — проворчал тот, — Вечно как дед на похоронах. Девочки, ну чё вы, не ломайтесь.
— Идите, куда шли, — отрезала Полина.
— Ладно, не хотите — как хотите, — развёл руками, что с гитарой и махнул на прощание, как артист на сцене.
Ребята потопали дальше. А Егор, проходя мимо, задержался на секунду.
— Извините за них. Дураки, — сказал коротко и пошёл дальше.
Помотрела ему вслед. Прямая спина, неспешный шаг, узкие плечи — и всё же казалось, будто на них лежит больше, чем должно.
***
Я шла в школу. Снег под ногами хрустел, как печенье. В голове — каша: мысли перескакивали с одного на другое. Всё прокручивала: правильно ли я поступаю? Может, зря... а может, и нет. Может, сыграть по-другому — вразрез с Ромкой. Показать, что не пешка я ему, не девчонка по вызову. А человек. Переиграть бы его, чтоб и не понял сначала. Потому что по-другому — никак.
У проходной стоял Самохин. Стоял спиной к школе, курит. Одет не по погоде — короткая куртка, шея вся на ветру, руки в карманах. Дым изо рта шёл густой, как пар от чайника. Не торопился.
Я подошла. Не вплотную, чуть сбоку, на шаг.
— Замёрзнешь, — сказала. Просто, без приветствия.
Он даже не удосужился сказать «привет» — просто кивнул. Будто всё равно, кто перед ним: я или дворник с метлой.
— Чё, снова что-то хочешь? — спросил негромко. — Или просто так языком почесать?
— Да ничего, — пожала плечами. — Может мне просто скучно.
— Ну, скучай в другом месте, — буркнул он, не глядя. Затянулся коротко, резко.
Я чуть сдвинулась, уже почти пошла — но не выдержала, обернулась.
— Ты всегда такой обходительный, да? Или это мне одной так везёт?
Он выдохнул дым, посмотрел в сторону, словно прикидывал, стоит ли вообще тратить слова.
— Только по праздникам, — хмыкнул. Сигарету дотушил о кирпич, не торопясь.
На секунду замер, потом тихо добавил:
— Ладно уж... не злись. Просто утро хреновое. Сам себе не нравлюсь.
Он сказал это почти тихо, и не глядя. Только плечи чуть повёл, будто извинялся не вслух, а телом.
Я кивнула, хотя он не видел.
— Ну, пошли. А то сейчас звонок.
Шли молча. Снег под ногами поскрипывал. Он не торопился, а я и не собиралась обгонять.
— Что у тебя первым?
— Алгебра, — ответила я, не глядя.
— Серьёзное дело... — пробурчал он. — У меня вечно по ней трояк с натяжкой.
Он уже сделал шаг в сторону, но вдруг остановился.
— Слушай... — сказал и потер шею, будто решался. — Про вчера — не бери в голову. Наши любят языком чесать.
— Да я и не думала особо.
Повисла тишина. Снег падал крупный, мокрый, ложился на плечи.
Звонок ударил будто молотком по воздуху. Он поморщился.
— Ладно, иди. А то ещё скажут, что я тебя испортил.
— Поздно, — усмехнулась я. — Меня уже никто не исправит.
Он улыбнулся краешком рта, даже не удивлённо, а как будто понял что-то своё.
— Ну... тогда бывай, — сказал и пошёл прочь, не оборачиваясь.
А я ещё стояла, глядела ему в спину. И как-то странно было — вроде бы обычный разговор, а в груди будто что-то царапнуло.
***
На следующий день Самохина будто подменили — мрачный, весь в себе. Ни разу не взглянул в мою сторону, даже когда мы пересекались в коридоре.
Будто меня и не было вовсе.
Вчера вроде как ничего... болтали, даже почти нормально вышло. А тут — стенка кирпичная. Столкнёмся в коридоре — голову вбок, плечом мимо. Прямо демонстративно.
Меня это бесило.
Меня вообще всё начало бесить. И Самохин — в том числе. Да и к чёрту его. И Рома — туда же. Не получилось — и плевать. Пусть теперь сам подбирается к нему, если такой умный.
Я всё равно пошла. Нашла его у окна, в углу второго этажа. Он стоял, не сняв куртку, смотрел вниз, во двор.
— Ты чего такой сегодня?
Он молчит. Делает вид, что меня тут нет. Потом, не оборачиваясь, как будто из вежливости:
— А я всегда такой.
— Нет, — говорю, — Вчера ты был нормальный.
Он смотрит на меня. Медленно. Как будто глаза оторвал от какой-то великой мысли. Лицо — стекло, ничего не поймёшь.
— Может, я вчера ошибся.
Вот тут меня переклинило.
Ошибся, значит. Ошибся, что заговорил со мной? Ошибся, что проявил хоть крошку интереса?
— Да не вопрос. Ошибайся дальше. Только от меня не жди, что я буду за тобой бегать, как дурочка.
— А кто сказал, что жду?
— Ты ведёшь себя как малолетка, Самохин, — в голосе яд и презрение.— Психологически недозрелая особь мужского пола.
Он поморщился. Словно я его по носу кулаком.
— Я просто не люблю, когда ко мне лезут, — отвечает тихо. Спокойно. Будто у него всё давно под контролем.
— А я не лезу, — отвечаю сразу. — Я не люблю, когда делают вид, что меня тут нет. Почувствуй разницу.
Молчит. Он повернулся ко мне лицом. Наконец-то. Взгляд — тяжёлый, уставший. Как у человека, которому все давно надоели, и я в том числе.
— Слушай, а тебе не скучно? Всё время со мной разговаривать?
— А ты не заметил? Я уже не разговариваю. Я ругаюсь. Сильно не старайся — мне уже, если честно, вообще не интересно.
Он молчит. Щёку дёрнуло. Губы скривились, как будто вкус у сигареты вдруг стал кислый.
— Думала, ты другой, — говорю, злее, чем надо.
— А кто я, по-твоему?
— Самовлюблённый мудак, — выдохнула я почти в лицо. — Вот кто.
Он будто закашлялся изнутри. Не от слов — от того, как я это сказала. Прямо. Без глупой обиды.
— Оу, я тебя разочаровал? — усмехнулся он, но взгляд на миг стал серьёзным.
— Нет, — бросила я, пожав плечами. — Чтобы разочаровать, нужно сначала зацепить.
Он демонстративно вздохнул — не по-настоящему, скорее для эффекта, чем от искреннего сожаления.
— Ну, извини, — сказал с фальшивой вежливостью.
И вот тогда я поняла — попала. Не в сердце. В эго.
Я развернулась и пошла. Спокойно, не торопясь. За спиной — тишина. Ни слова. Ни шага.
Пусть стоит. Пусть переваривает.