Что теперь?
— Ну привет, художница, — в голосе звучала та самая знакомая усмешка, от которой внутри всё сразу холодело.
Я медленно повернулась. Конечно, это был он. Рома.
Стоял, как всегда, вразвалку, плечом привалился к стене. Смотрел на меня с ленивым, насмешливым выражением, словно происходящее было для него всего лишь развлечением.
— Опять ты? — я приподняла бровь, стараясь выглядеть спокойной, хотя внутри уже мысленно бросала в него чем-то тяжёлым. — Чего тебе?
— Да так, решил спросить, как у тебя дела, — злорадно улыбнулся он. — А то тут слух. ходят...
— Которые ты и распускаешь? — недовольно бросила я.
— Я? — Рома сделал невинное лицо. — Разве я баба — языком чесать?
Я молчала, упрямо сжимая губы, хотя внутри всё кипело. Хотелось уйти. Просто повернуться и уйти. Но стояла. Стояла и смотрела прямо ему в лицо — в это вечное ухмыляющееся лицо.
— Я просил тебя подумать, — сказал он негромко. Медленно. Но за словами чувствовалась сталь.
— И я подумала, — ответила я быстро, будто заранее знала, что он это скажет.
— Правда? — он вскинул бровь, оттолкнулся от стены и сделал шаг. Не резко — с той самой хищной плавностью, в которой чувствовалась сила. — Ну и?
— Нет. — коротко. Чётко. Подбородок поднят, глаза прямо в его.
Несколько долгих секунд он смотрел на меня, а потом медленно кивнул — будто что-то для себя решил.
— Не боишься?
Я шагнула навстречу, почти впритык. Сердце гремело, но шаг был уверенный.
— А я должна?
Он склонил голову чуть ближе, губы тронула кривая, быстрая улыбка — исчезла, не успев появиться.
— Знаешь, что мне ещё интересно? — я прищурилась. — Зачем тебе это? Что тебя в этом так заводит, Рома?
На мгновение в его глазах что-то дрогнуло — или мне это только показалось, потому что уже в следующий миг лицо снова стало непроницаемым.
— Ладно, — сказал он, словно специально не услышав моего вопроса, — Увидимся завтра.
Когда он ушёл, дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Полины. Та осторожно выглянула, будто Рома мог появиться снова.
— Есь, не наделай глупостей, — шепнула она, озираясь. — Он ведь этого так не оставит.
— Пускай, — бросила я через плечо, стараясь держаться ровно. Хотя внутри уже всё сжималось — не от страха, нет, а от мерзкого, холодного чувства, будто тебя чем-то испачкали.
Я кивнула ей на прощание и пошла по коридору. Он был пуст, но в этой тишине было что-то настороженное.
Звук моих шагов отдавался глухо, но это ощущение — лёгкое, едва заметное — не отпускало. Будто кто-то следовал за мной, едва касаясь пола.
Я старалась не обращать внимания, переодевалась быстро, механически. Но это чувство не отпускало.
На улице было прохладно. Я стояла, вдыхая резкий воздух, позволяя ему прочистить голову. И вдруг — снова это. Присутствие — тихое, почти неуловимое, но весомое, как взгляд в спину.
Я не оборачивалась. Просто знала. Его всегда выдавала эта странная, колючая прохлада — словно вместе с ним врывался сквозняк.
— Ты меня преследуешь, Петров? — спросила я, даже не оборачиваясь.
— Преследую? — его голос прозвучал как лёгкая усмешка. — Если бы я решил тебя преследовать, ты бы этого не заметила.
Я повернулась. Он стоял чуть поодаль, с руками в карманах и привычным спокойствием. Выглядел так, будто никуда не торопился и ни о чём не просил — но глаза говорили другое.
Ветер беспокойно рвал волосы, обжигая лицо холодом и бросая пряди на глаза. Вокруг было пусто — только мы вдвоём на опустевшем крыльце школы.
— Ну и что тебе надо? — спросила я, с трудом сдерживая раздражение.
— Почему ты вечно злишься? — его голос был неторопливым, но в нём проскользнула настоящая любопытность.
— Может, мне есть на что злиться, — я отвернулась и пошла по заснеженной дорожке, не дожидаясь его.
Разумеется, он пошёл за мной; я почти физически чувствовала его взгляд — острый, выжидающий, будто он старался проникнуть в самую суть, уловить малейшее колебание, разгадать меня по едва заметным жестам и тени на лице.
— Например? — спросил он, догоняя меня.
Я резко остановилась, и он едва не налетел на меня.
— Например, на людей, которые копаются в моей жизни как в мусорном баке, — произнесла я спокойно, но взгляд стал ледяным.
Он не двинулся, даже не попытался оправдаться. Просто выдержал мой взгляд, и это раздражало ещё больше.
— Это была не моя идея, — сказал он спокойно.
— Но ты это сделал.
— Да, — сказал он просто.
И это честное «да» почему-то злило больше, чем любая отговорка.
— Почему ты вообще с ним? — спросила я, когда тишина начала давить.
— А почему ты против?
— Я спросила первой.
— Это не значит, что я отвечу.
— Ты привык делать то, что тебе говорят? — я бросила на него быстрый взгляд.
— Я привык делать то, что выгодно, — Антон посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, чего я не могла понять.
Когда мы подошли к моему дому, он задержался на мгновение.
— Тебе стоит перестать считать, что все вокруг враги.
— А они не враги?
Он промолчал, но по едва заметной тени на лице я поняла — он отлично знал, о ком идёт речь.
***
Как только я переступила порог, меня накрыло этим запахом — густым, терпким, будто тянущимся из самого детства. Жареное тесто с тонкой сладкой горчинкой. Желудок предательски сжался, а во рту набралось слюны — как тогда, когда я, ещё в пижаме, крутилась у плиты, дожидаясь первой тарелки.
Я зашуршала носками по полу и посмотрела на стол. На тарелке лежали хрупкие, перекрученные кусочки теста, щедро усыпанные сахарной пудрой. Они были ещё тёплыми — чуть тронешь, и рассыплются в руках.
— Давай, мой руки и садись, пока горячее, — распорядилась она, поворачиваясь обратно к плите.
Я выскользнула из куртки, помыла руки, села за стол. Там уже ждал суп — наваристый, с кусками картошки и мяса. Хлеб с маслом нарезан так, как любит мама — ровно, аккуратно, будто не ножом, а линейкой.
— В школе как? — спросила она, не оборачиваясь, но я точно знала, что слушает внимательно.
— Нормально, — я равнодушно повела плечами и медленно зачерпнула ложку супа.
Если бы она знала... Если бы отец узнал...
Разнесли бы всех к чёрту, не разбираясь, кто прав, кто виноват. А потом ещё хуже станет — пальцами начнут тыкать, шептать за спиной: ябеда.
А мне здесь ещё жить.
Я смотрела в тарелку, но думала совсем о другом.
***
Утро в школе началось, как и ожидалось, — те же насмешки, те же подколки. Я уже не обращала на них внимания.
На первом уроке Ромы не было. Бяши — тоже. Антон появился на перемене, но, как обычно, выглядел невозмутимым. Сидел в сторонке, сосредоточенно водя ручкой по страницам блокнота, даже не взглянув в мою сторону, когда я проходила мимо.
В этот момент я заметила строгий взгляд Лилии Павловны. Она шла прямо ко мне — быстрым, уверенным шагом.
— Чернецова, немедленно в кабинет завуча.
Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
Кабинет завуча встретил меня тяжёлым запахом: пылью, старой бумагой.
На столе стояла табличка с именем: Галина Сергеевна. Она сидела за ним с прямой спиной — словно даже стул под ней знал, что обязан держать осанку. Крепкая женщина с волосами, затянутыми в пучок, и лицом, напоминающим потрескавшийся фарфор.
Она посмотрела на меня поверх очков — не с осуждением, скорее с привычной усталостью.
— Евсения, — голос её был жёсткий, без тени колебаний. — Садись.
Я опустилась на скрипучий стул, небрежно закинув ногу на ногу. Галина Сергеевна прищурилась. Я знала этот взгляд. Такой же был у бабки, когда она застукала меня с ложкой у открытого окна, откуда только что загадочно пропала овсянка.
— У нас, — начала она, сцепив пальцы, — Возникла неприятная ситуация. На тебя поступила жалоба.
— Жалоба? — переспросила я без особого интереса.
— Да, — кивнула она, внимательно следя за моей реакцией. — Жалоба на твоё поведение.
— Любопытно. Можно узнать, от кого?
— Это, как говорится, не суть важно.
— Для вас, может, и не важно, — я тоже чуть улыбнулась, но по-своему.
Она пропустила это мимо.
— Важно другое. Суть обвинений — серьёзная. — Она развернула папку, полистала. Бумаги шуршали сухо, как осенние листья.
— Например?
— Грубость. Нарушение дисциплины. Неуважение к педагогам. И... — она подняла глаза. — Неподобающие отношения с преподавателем физкультуры.
В висках резко стукнуло. Холодно. Быстро. Я молча выдохнула. Это пошло в ходу куда раньше, чем я думала.
— Что?
— Без этой интонации, Чернецова, — сухо оборвала она, даже не поднимая глаз,
Я подалась вперёд, сцепив руки.
— Это. Ложь. Я здесь меньше недели учусь.
— Знаешь, такие вещи редко возникают на пустом месте, — холодно заметила она, складывая перед собой какие-то бумаги.
Я сжала кулаки на коленях. Кожа натянулась на костяшках, ногти впились в ладони. Если бы я сейчас что-то сказала, голос бы сорвался.
— У вас есть доказательства? — спросила, наконец, ровно. Почти спокойно. Почти.
— У меня есть жалоба. И я обязана на неё отреагировать. — ответила она, будто ставя точку в протоколе. — Если ты уверена, что это ложь, — сумеешь это доказать.
Я смотрела на неё, чувствуя, как закипает злость. Она ждала, что я начну оправдываться, юлить, может, даже разрыдаюсь.
Но я просто встала.
— Я могу идти?
Она посмотрела, будто решая: сказать ли что-то напоследок. Потом кивнула.
— Пока да.
Я вышла в душный коридор, но внутри всё похолодело, словно меня окатило ледяной водой.
Шла быстро, почти на автомате, словно ноги сами выбирали дорогу. Целенаправленно высматривая одно лицо.
Вот же зараза, никогда нельзя просто взять и увидеть его. Он всегда появляется ровно в тот момент, когда уже готов взорваться от раздражения.
Я нашла его у спортзала. Рома стоял, привалившись плечом к стене, скользнул по мне взглядом — лениво, с любопытством, но без малейшей спешки. В пальцах вертел зажигалку, щёлкая крышкой то открывая, то закрывая её. Бяша что-то говорил, но тот его уже не слушал. Меня заметил.
— Нам нужно поговорить, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.
Рома медленно повернулся. В уголках губ играла ухмылка — такая наглая, такая самодовольная, что пальцы сами сжались в кулак.
— Кого я вижу... — протянул он, смерив меня оценивающим взглядом. — Одумалась?
Один только взгляд — и его приятель всё понял без слов: исчез так быстро, словно его тут и не было. И вот мы остались вдвоём.
— Ты это специально? — я сверлила его глазами, но он даже не моргнул.
— Сама выбрала, Чернецова, — он сделал шаг ко мне, наклоняясь ближе.
Злость кипела внутри. Хотела стереть эту самодовольную ухмылку с его лица.
— Если захочешь... — он медленно протянул руку, взял прядь моих волос и лениво намотал её на палец, почти задумчиво. — Могу сделать так, будто ничего и не было.
Я дёрнула головой, отстраняясь.
— Сначала ты меня топишь, потом вытаскиваешь. Это у тебя какой-то особый метод?
Он чуть склонил голову набок, рассматривая меня, как будто я сказала что-то любопытное.
— А у тебя есть другой вариант? — голос тихий, спокойный, но в нем скользнула опасная мягкость. Он наклонился чуть ближе, так что я почувствовала его дыхание у виска. — Ты тут новенькая, Чернецова. Никто за тебя не вступится.
По спине мурашки. И кажется — всё. Кажется, я зашла в тупик.
Что теперь, бегать за ним? Хвостиком?
Смириться с его правилами — нет, это было выше моих сил. Я и сейчас не могу. Но, похоже, у меня просто нет выбора.
И всё же — говорить ему об этом? Нет, ни слова. Я бы предпочла ответить иначе. Резко, отчётливо, рукой, что взметнётся и оставит след на его... да, на его слишком уж симпатичной физиономии.
Симпатичной?..
Я вдруг почувствовала, как это слово странно зазвучало во мне, оставив неясный, тревожный след.
Рома лениво протянул руку, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Жест лёгкий, почти ласковый. А внутри у меня всё сжалось. Я сглотнула, пытаясь прогнать застрявший в горле ком, но взгляда не отвела.
— Ну, так и быть... уступлю тебе, — шепчет он, наклоняясь ближе.
Жадно провёл языком по губам, наслаждаясь каждым мгновением, и отпустил.
— После уроков жду тебя в библиотеке, — сказал на прощание и ушёл, оставив за собой лёгкий запах табака.
А я так и стояла, будто меня прибили к полу.