Волчья Стая
— Я Полина. Если хочешь, могу школу показать, — голос у неё был вежливый, но натянутый, как бантик на шее. Она бросила быстрый взгляд на Рому — он всё ещё смотрел в мою сторону. И это не ускользнуло от неё. Улыбка на её губах дрогнула.
— Не знаю, — я пожала плечами, слегка качнув головой. — Катя вроде как уже обещала после урока показать всё.
— А-а, понятно... — протянула Полина, запуская пальцы в волосы и будто невзначай закручивая прядку за ухо. Голос у неё был тихий, но в нём вдруг зазвенела тоненькая нитка обиды. — Ну, если так... тогда, ладно.
Она сделала шаг назад, но глаза не отвела. Смотрела с каким-то странным выражением — не просьба даже, а как будто внутренний укор.
Я вдруг сама не поняла, зачем это выдала:
— Слушай, — сказала я, чуть приподняв подбородок, не то чтобы с вызовом, но... твёрдо. — Я бы и не отказалась прогуляться. Всё каникулы в коробке сидела.
— Серьёзно? — она аж вспыхнула. Улыбка до ушей, как будто сразу забыла, что минуту назад смотрела на меня, как на врага. — Я тебе вообще всё покажу, у нас тут двор крутой, до речки можно, если не холодно. Да хоть на рынок сгоняем.
— Ну вот и отлично, — кивнула я, сдержанно. Улыбнулась, но чуть-чуть, без фанатизма.
Полинка закивала, вся такая оживлённая, и вернулась на место.
Как-то сама не заметила, как голову повернула. Просто... что-то внутри дёрнулось — и я глянула вбок.
А он уже смотрел.
Глаза серые, холодные. Не то чтобы злые — просто как будто видят всё насквозь. Но стоило мне встретиться с ним взглядом — тут же отвернулся. Как ни в чём не бывало. Словно и не палился. Словно это я что-то не так поняла.
***
— Вот тут у нас спортзал, — деловито заявила Катя, остановившись у больших деревянных дверей. Мы заглянули внутрь — пахло свежей древесиной, лаком и чуть-чуть потом.
— А вот тут раздевалки: слева — наши, справа — пацанов, — добавила она, поджав губы.
Я мельком глянула — железные скамейки, серые крючки, и слабый запах влажных носков, который тут, кажется, впитан в стены.
— Дальше актовый, но он щас на замке, — она махнула рукой на тяжёлые двустворчатые двери. — Там обычно концерты, ну, Новый год, вся фигня.
— А ещё вон там второй спортзал, ну и кабинет рисования. Правда, у нас преподша такая... чутка того. С прибабахом. Увидишь.
— В столовку пойдём? — вдруг повернулась ко мне, улыбаясь так, будто мы подружки с детсада.
Я кивнула. От этого голоса у меня уже зуд в затылке.
Спустились по лестнице, где свет тусклый, лампы гудят, а на стене — обрывок плаката «Мы за здоровое питание!». Перила шатаются.
— Ты, кстати, не голодная? Я б чего-нибудь закинула, — бросила Катя, оборачиваясь через плечо.
— Не, — коротко ответила я. На самом деле хотелось просто уйти. Не то чтобы она прям бесила... просто слишком всё это. Наигранно. Приторно. Школа не такая уж большая, чтобы часами таскаться по коридорам, как по мавзолею.
В столовке было шумно. Звон ложек, скрип табуреток, кто-то хохочет, кто-то орёт через весь зал. Пахло хлебом, компотом и тёплым супом с лаврушкой.
Катя, будто по привычке, взяла себе салат — тот самый, с капустой и морковкой, в алюминиевой миске. Мы сели за ближайший стол.
— Ну чё, как тебе тут? Школа, класс... — она глянула на меня, откусив салат, как будто ждала, что я сейчас скажу «Вау, супер, я в восторге!»
— Пока никак, — пожала я плечами. — Привыкаю.
Она кивнула, как будто поняла, но в глазах у неё скользнуло что-то вроде: «ну да, зазвездилась, москвичка».
Моя прошлая школа всплыла в голове — просторная, светлая, там пахло книгами, а не половой тряпкой. И люди... были другие. Настоящие, что ли.
— Ты, наверно, уже заценила тех троих отморозков, — хмыкнула Катя, пренебрежительно дернув плечом. Сидела с видом знатока, как будто весь школьный табель на руках держит. — Ну, этих... гопничков наших местных.
Я кивнула — да, видела. И чувствовала, что они не такие простые, как она говорит.
— Антошка, — начала она с ехидцей. — Вроде бы ботан, а на деле — тихий гадёныш. Всё про всех знает. Хошь кому пакость устроить — к нему иди.
— Бяша... — она закатила глаза, — Ну, Игорь. У него, честно, вместо мозга — пельмень. Всё время лезет куда не просят, вечно морда в синяках.
— А вот Рома... — её голос стал тише, но острее. — Он серьёзный. Не дай бог с ним сцепиться — сам не поймёшь, как влипнешь. Все тут его побаиваются.
Она наклонилась ближе, с притворной заботой:
— Не связывайся с ними, — предупредила она тихо, — Особенно с Ромой, этот мудак может только хуйню устроить.
— А с чего ты взяла, что я собираюсь? — спросила я, чуть склонив голову, голос нарочно мягкий.
— Потому что ты на него смотрела, — отрезала она, — А он — на тебя.
Я усмехнулась.
— Если заденут — молчать не буду, — сказала я спокойно, откидываясь на спинку стула. Внутри будто щёлкнуло: теперь стало интересно.
Катя резко поджала губы, стукнула подносом по столу и встала.
— А ты, я смотрю, с характером, — язвительно кивнула. — Только потом не реви в подушку.
Сделала два шага, но обернулась.
— И да, — прищурилась, — Со мной лучше не ссориться. Тут у нас, знаешь, всё по-другому.
Я промолчала, глядя ей прямо в глаза.
— Ах да! — её голос стал звонкий, нарочито игривый. — Если тебе вдруг Морозова начнёт глазки строить — не верь. Эта скрипачка, как китайский парфюм. Типа вежливая, а на деле... Всё делает тихо, но по-своему.
Катя картинно улыбнулась, почти шепнула:
— Влюблена в Пятифанова по самое не могу. А он — глазом не ведёт. И это её, поверь, бесит сильнее всего. Так что если она к тебе подкатит с вежливой улыбочкой — не вздумай вестись. Вся её дружба — как пирожное с солью. Симпатичное, пока не откусишь.
Она состроила трагическую мину, театрально скрестив руки у груди.
— Он её в упор не видит! Совсем! Ты представляешь?
Я только подняла бровь. Театральность Кати была почти искусством.
— Тут вообще столько всего происходит, — Катя зажглась, глаза заблестели. — Если бы ты знала! Я ж тебе даже половину не рассказала! Мы с тобой ещё посидим, я тебе всё по полочкам разложу.
Я уже пожалела, что согласилась на эту "экскурсию".
Катя говорила без умолку, как будто боялась, что если замолчит — я уйду. Теперь я уже знала, кто с кем мутит, кто кого сдал в комсомол, у кого отец сидит, а чья мать работает в сельсовете — будто это вообще меня касалось.
С одной стороны — да, полезно. С другой — я только молилась, чтоб она наконец заткнулась.
Всё, что она рассказывала, звучало так, будто она тут королева, местная звезда. А по факту — ни одной подруги рядом. Все с ней как бы вежливые, но держат дистанцию, чтобы потом по двору слухи не поползли. Прям видно — боятся под горячую руку попасть.
Я уже видела, как девчонки при ней натягивают улыбки, а потом — в столовке — перешёптываются за спиной. Никто к ней не приближается по-настоящему.
Она всё это, кстати, понимала. Я видела по глазам. Вот почему так старательно пыталась меня «записать в свои»: чтоб не остаться одна. И потому копала под других.
Пока Катя водила меня по школе и втиралась в доверие, я слушала больше, чем говорила. Казалось бы, экскурсия — а на деле допрос с пристрастием. Кому симпатизирую, кто приглянулся, что за родители, где раньше училась. Она не спрашивала — она выуживала, аккуратно, с напускной лёгкостью. Словно записывала в голове каждое слово, чтобы потом передать куда надо.
Она, конечно, не дура. Понимает, кому выгодно сдать новенькую, а кому — навешать на уши лапши.
И вот, пока мы так шли, я начала понимать, куда именно я попала.
Школа эта, как выяснилось, по уставу не живёт. Тут всё по-другому. Тут свои порядки, свои законы. Не такие, что на доске висят.
И законы эти пишет не директор. А Рома.
Не сразу, конечно, дошло. Но по глазам Кати, по её "осторожно с теми", по "лучше держись подальше от этого" — стало ясно: она не просто треплется. Она предупреждает.
Рома не просто лидер, он — хищник. Ему не нужно кричать, угрожать или показывать силу. Достаточно одного взгляда, чтобы любой понял: он решает, кто здесь кто. Ему подчиняются не потому, что хотят, а потому что иначе — никак.
Рядом с ним всегда был Бяша — лучший друг и правая рука. Говорят, они с Ромой выросли вместе: если Пятифанов — мозг, то Бяша — кулак. Его никто не хочет злить. Когда он недоволен, всё заканчивается либо чьей-то кровью, либо тем, что человек просто исчезает из школы.
Антон на первый взгляд — просто ботаник, вечный отличник, тихий и незаметный. Но именно он собирает информацию. О каждом. Кто с кем спит, кто кому что должен, у кого проблемы дома. Он не дерется, не угрожает, но его боятся. Потому что если он что-то знает — Рома это использует. Его информация — оружие, и если он собрал на тебя досье, тебя уже сломали, просто ты ещё об этом не знаешь.
Он привык держать всё под контролем.
Руки марать — не его стиль.
Для этого есть Бяша.
И искать слабые места не его забота — с этим справляется Антон.
Вся школа держится на этих троих.
Неофициально, но крепко.
Хочешь безопасности — плати.
Не деньгами — так услугами.
Будь нужным. Или хотя бы незаметным.
Задолжал? Отдавай. Деньгами, вещами — неважно. Не отдал — забудь, что ты человек. Слишком много болтаешь? Тебя научат молчать. Решил, что ты умнее Ромы — тебя быстро разубедят. Так, что запомнишь на всю жизнь.
Школьные ставки, долги, подправленные оценки, ссоры, интрижки, чьи тайны вдруг всплывают аккурат под урок истории — всё проходило через него. Здесь не случалось ничего, о чём бы он не знал. Не то место, где можно что-то провернуть за углом и надеяться, что пронесёт. Рома знал всё. И всех.
Учителя?
Молчат.
А может, и рады, что он держит порядок. Потому что без него тут бы давно все друг друга передушили.
Катя упомянула про «четверги». Типа раз в две недели на третьем этаже, там где старая библиотека — устраивают проверку. Никто толком не говорит, что именно. Но если зовут — не прийти нельзя. А если придёшь — будь готов, что попросят сделать что-нибудь, от чего захочется сквозь пол провалиться.
Я либо стану одной из тех, кто стоит на коленях, но в безопасности.
Либо — той, над кем будут потешаться до последнего.
***
Обессиленная, я шлёпнулась на кровать. Комната казалась чужой, постель — не своей. Мир за окном был серым и молчаливым. Всё вокруг ощущалось не своим. Да и я сама — будто не совсем на своём месте. Гудела голова, в груди — мерзкий осадок. Никак не удавалось по-настоящему переварить всё, что я сегодня услышала.
Библиотека. Слово само по себе вроде безобидное, но стоило подумать об этом месте — внутри всё сжималось. Я не знала, что именно должно там случиться, но чувствовала: произойдёт что-то, чего лучше бы избежать.
Я повернулась на бок и уставилась в серый потолок.
Полина Морозова...
Говорит вежливо, улыбается. Мамина гордость, наверное. Учителя, небось, души в ней не чают. Но за этой приглаженной причёской и идеально выглаженным воротничком скрывается что-то не то. Неуловимое. То, чего не видно сразу, но чувствуется. Не знаю что, но не нравится.
Вспомнила, как на последнем уроке поймала взгляд Ромы. Просто случайность, а по спине всё равно прошёл холод. Глаза у него... не глаза, а ножи. Холодные, спокойные, такие, от которых хочется отвернуться, спрятаться, чтобы не смотрел. А он смотрел. И знал, что я чувствую. Вот это и пугало — он будто видел насквозь.
Ладно. Хватит. Надо отвлечься.
Я села за письменный стол, раскрыла тетрадь. Ручка скользнула по бумаге — ровно, будто по льду. Писать выходило плохо. Мысли всё ещё путались.
***
Я надела розовые кеды — настоящие adidas, не «кооперативные», не с базара. Папа привёз ещё осенью. Такие и в Москве-то редкость, а тут, в этой дыре, — тем более. Для меня это не роскошь, а просто... привычка.
Затягиваю шнурки — и вдруг сзади голос:
— Здорова, новенькая. На.
Поднимаю глаза — Игорь. Стоит, руки в карманах, щурится, будто решает, говорить дальше или нет.
— Нифига, тапки у тебя! — кивнул на кеды. — Клёвые, на.
— Спасибо, — спокойно отвечаю, пряча зимние ботинки в чёрный пакет.
— Короче, — он чешет бровь, будто собирается с мыслями, — После уроков загляни в библиотеку.
Я замерла. Сегодня ведь не четверг. Внутри всё похолодело. Уже хотела что-то ляпнуть — но вовремя прикусила язык. Он уловил мою реакцию — и, похоже, это его позабавило.
— Не кипишуй, — усмехнулся. — Просто так, формальность.
Я встала. Мы оказались почти одного роста. Как я раньше не замечала? Он взглянул на меня ещё раз — быстро, словно что-то понял. Улыбнулся уголком рта и вышел.
Я осталась стоять. Сердце билось где-то в горле.
Может, зря себя накручиваю? Может, всё не так жёстко, как кажется? Я же не пацан — что со мной может случиться?
Но мысли крутились, не отпускали. Урок за уроком я сидела как на пружине. Никто особо не смотрел — даже Рома. Он вообще сделал вид, будто меня нет. А я и не лезла. Только иногда — краем глаза: чисто проверить, не смотрит ли он.
Катя, как обычно, не отходила — весь день держалась рядом, почти хвостом. Цепко, будто боялась упустить. И, конечно, — косые взгляды. Они шли за нами шлейфом. Стоит Кате появиться рядом — сразу в воздухе ощущается напряжение.
Полину я так и не увидела. Вроде бы вчера договорились прогуляться, но подходящего момента так и не нашлось. Или она избегала. Или я.
Начинался последний урок. Я переоделась в шорты — вроде ничего особенного, но ткань обтягивала так, что сразу чувствуешь: глянут. Футболка — простая, но в облипку. Волосы собрала кое-как в хвост у зеркала — короткие пряди уже торчали, как хотели. В такие моменты пожалела, что так коротко подстриглась — тогда казалось красиво, а теперь только раздражает.
Зашла в спортзал — сразу на себе ощутила взгляды. Не все, конечно, но некоторые — такие, что сразу хочется натянуть шорты пониже. Кто-то сразу начал шушукаться, кто-то просто таращился, не скрывая. Особенно пацаны с последней лавки.
Рома тоже глянул. Не стеснялся — смотрел в упор. Его взгляд скользнул по моим кедам — сразу в глаза бросается среди чужих «двухполосок» и обмылков из "Берёзки".
Мой взгляд — на его олимпийку. Весь в фирме с ног до головы: штаны, кроссы, куртка — всё с тремя полосками, всё "адик". Вот только... оригинал ли? Скорее всего, с рынка, где дядя в кепке за прилавком уверяет, что "прям из Германии привозим".
Мы изучали друг друга всего мгновение — но этого хватило, чтобы понять: он тоже отметил этот невольный знак общего вкуса. А может, просто прикидывает, откуда у новенькой кеды, которых даже у завуча сынка нет.
Свисток. Физрук с характерной сигаретной хрипотцой гаркнул:
— Десять кругов, бегом марш!
Побежали. Кто-то сразу задыхаться начал, кто-то с понтом вперёд вырвался, кто-то шагом пошёл, будто это прогулка по набережной. Я бежала молча, ни с кем не переговариваясь.
После круга пятого половина сдалась — на скамейки, на пол, кто-то к колонне прижался. Учитель махнул рукой:
— Свободное занятие. Только без дебилизма!
Кто-то сразу за шашки, кто-то к мячу, кто-то к окну — списывать. Я подошла к стойке, где валялись старые ракетки, потыкала мяч, поняла, что всё — не хочу.
Свернула в раздевалку. Там — пусто, прохладно, пахнет пылью и старым мылом. Села на лавку, прислонилась к шкафчику.
Так я и провела остаток урока — сидела в тени, слушала гул спортзала, а внутри что-то шевелилось. Не страх — скорее, ожидание.
***
Вечер. Библиотека на третьем — пусто, тихо. Ни души. Только тусклый свет длинной лампы под потолком — ровный, чуть мерцающий.
Дверь скрипнула. На пороге — тип, чуть старше, хмурый, с шрамом у губы. Глянул — и прошёл мимо, будто я вообще прозрачная.
Я шагнула внутрь.
Рома сидит за столом. Руки в замке, локти на столешнице, взгляд спокойный, прищуренный. Справа от него — Игорь, развалился, как дома, сигарету жмёт между пальцами. В углу — Антон. Смотрит молча, всё впитывает, но будто уже знает, кто я такая.
Тишина.
— Ну чё, встала, на. Заходи, не бойся, — буркнул он глухо.
Я сделала шаг. Пол скрипнул.
Рома не шелохнулся. Только взгляд — прямо в меня. Вроде спокоен, но внутри у меня всё сжалось.
— Знаешь, зачем здесь? — спросил.
— Примерно, — ответила я, осипшим голосом.
— Здесь по-другому никак, — он чуть наклонился вперёд, голос понизился. — Все, кто хочет нормально жить... рано или поздно приходят ко мне.
Я стояла посреди этой пыльной библиотеки, где от стен веяло затхлым воздухом и старой бумагой. Пятифанов встал. Медленно, без резких движений. Подошёл. Близко. Так близко, что я чувствовала, как от него пахнет табаком, железом и каким-то простым, но тёплым запахом — мальчишки, которого боятся, но с которым все мечтают быть рядом.
— Раздевайся, — тихо, но уверенно сказал он. Голос — низкий, чуть хриплый. В глазах — звериный отблеск.
Я...
Только — он сказал, и я внутри спрашиваю: буду ли я та, кто подчинился?
Застыла. Но взгляд не отвела. Стены вокруг исчезли, осталась только наша тишина. Сердце застучало громче, к горлу подступил ком.
В его словах не было ни жестокости, ни грубости — только холодная уверенность человека, привыкшего, что его приказы исполняются без возражений.
Он сделал шаг назад, прислонился к столу. Руки в карманах. Весь такой... как будто ему всё равно, но по глазам видно: интересно, что я сделаю.
Сердце ёкнуло. Я задышала тише.