9
Эпиграф:
«И ненавидим мы, и любим мы случайно. Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви...»
— М. Ю. Лермонтов.
Тишина в крепости после боя была тяжелой, гулкой. Далекие стоны раненых, доносившиеся из лечебницы, приглушенные шаги патрулей на стенах - все это лишь подчеркивало глубину ночной тишины, словно сама гора затаила дыхание. Феликс лежал на своей кушетке в комнате при лечебнице, но сон бежал от него, как преследуемый зверь.
За закрытыми веками вновь и вновь всплывали картины. Вспышка молнии, высветившая лицо Хёнджина в сантиметре от его собственного. Горячий захват пальцев на подбородке. Запах - смесь кожи, трав, дождя и чего-то неистово мужского, опасного. И глаза - черные, бездонные, полные ярости и чего-то незнакомого, голодного, что заставляло сердце бешено колотиться не только от страха. А потом - грохот распахнутой двери, растерянное лицо Чон Хо, и взгляд Хёнджина при отступлении - стыд, паника, невысказанная ярость. Этот взгляд жёг сильнее любого прикосновения.
Но хуже этого были другие картины. Кричащее лицо Намгю в ночь похищения. Зарево пожара над дворцом. И новый кошмар, мучивший его последние ночи: Намгю, бледный, с горящими безумием глазами, шатающийся по опустевшему тронному залу в порванных одеждах, зовущий его, Феликса, голосом, полным обвинения и невыносимой тоски. «Ликс-а! Почему ты с ним? Почему ты предал? Он же монстр! Он погубит Чосон! Ты должен был умереть, но не служить ему!»
Феликс ворочался, сбрасывая одеяло. Комната была душной, несмотря на холод камня. Он чувствовал себя предателем. Не потому что работал на Хёнджина - это был вопрос выживания. А потому что этот почти-поцелуй, эта вспышка чего-то запретного, заставила его забыть о Намгю. На мгновение. Но этого было достаточно. В его душе бушевала война: ненависть к Хёнджину, жалость к Намгю, вина перед обоими и тот странный, жгучий след прикосновения, от которого все внутри сжималось и одновременно... плавилось.
Еще один поворот. Одеяло снова на полу. Он сел, обхватив голову руками. Голова гудела. «Предатель. Ты предал его в своем сердце». Шепот кошмара слился с его собственными мыслями. Ему нужно было воздуха. Вырваться из этих стен, из этой комнаты, из самого себя.
Он встал на дрожащих ногах. Накинул тонкий халат поверх рубахи. Дверь его комнаты не запиралась изнутри. Он толкнул ее, выскользнув в темный, холодный коридор. Факелы в кольцах горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Воздух был свежим, пахнущим камнем и сыростью. Он сделал несколько шагов, прислонившись к прохладной стене, закрыв глаза, пытаясь вдохнуть спокойствие. Но кошмар не отпускал. Крик Намгю звучал в его ушах все громче, реальнее.
«ПРЕДАТЕЛЬ!»
Крик вырвался из его собственной груди, громкий, надломленный, полный отчаяния и вины. Он сорвался с места, не видя куда, просто бежал от этого голоса в своей голове, от самого себя. Слепо, по темному коридору, спотыкаясь о неровности камня.
Он не видел другую фигуру, вынырнувшую из тени бокового прохода. Не видел, как она замерла, услышав его крик и топот.
Столкновение было сильным. Феликс врезался во что-то твердое, упругое, с глухим стоном отлетел назад и рухнул на каменный пол. Боль пронзила локоть и бедро. Он лежал, оглушенный, задыхаясь, слезы наконец хлынули из глаз - тихие, горькие, от бессилия и ужаса.
- Что за черт?! - раздался над ним резкий, знакомый голос. Голос, полный ярости и... усталости. - Кто здесь... Ангелок?
Феликс поднял голову. В тусклом свете факела он увидел Хёнджина. Тот стоял над ним, одетый в простые темные штаны и рубаху, расстегнутую на груди. Его волосы были растрепаны, лицо осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. На руке, которой он инстинктивно схватился за стену при столкновении, Феликс увидел свежую повязку - след недавнего боя. Но больше всего его поразили глаза. Не холодные, не яростные. Усталые. До глубины души усталые. И растерянные.
- Ты... что ты тут делаешь? - спросил Хёнджин, его голос потерял резкость, стал хриплым. - Почему орешь посреди ночи? И почему бежишь как ошпаренный?
Феликс не мог ответить. Слова застряли в горле, перекрытые рыданиями. Он пытался встать, но ноги не слушались, дрожь пробивала все тело. Он снова съежился на холодном камне, закрыв лицо руками, плечи тряслись от беззвучных рыданий. Вина, страх, усталость, остатки болезни - все накрыло волной.
Он ожидал пинка. Ожидал грубого приказа встать и убраться. Ожидал ледяного презрения.
Вместо этого он почувствовал... прикосновение. Грубое, неуклюжее, но прикосновение. Большая, сильная рука легла ему на плечо. Потом вторая осторожно оттянула его руки от лица.
- Эй, - голос Хёнджина прозвучал непривычно тихо, почти сдавленно. - Хватит. Перестань. - Он попытался поднять Феликса, но тот был безвольной тряпкой. - Черт возьми, Ангелок, соберись! Что с тобой?
Феликс встретил его взгляд. Слезы текли по его щекам, он не пытался их скрыть.
- Он... он кричит, - прошептал он, голос сорвался. - Намгю. Во сне. Он... он зовет меня. Обвиняет. Говорит... что я предатель. Что я должен был умереть... а не... - Он не закончил, снова закрыв глаза, содрогаясь от рыданий. - И... и я не могу... я не могу его ненавидеть за это! Потому что... потому что он прав!
Тишина повисла между ними, нарушаемая только прерывистым дыханием Феликса и далеким гулом ветра в бойницах. Рука Хёнджина все еще лежала на его плече, тяжелая и неловкая. Его лицо было нечитаемым в полутьме.
Вдруг Хёнджин опустился на корточки перед ним. Их лица оказались на одном уровне. В тусклом свете Феликс видел каждую морщину усталости, каждую жесткую черту, но в глазах Хёнджина не было привычной маски. Была какая-то странная, болезненная ясность.
- Намгю, - произнес он имя брата без злобы, без ненависти. Словно пробуя на вкус давно забытое слово. - Он... сломался. Совсем. - Это была не констатация факта, а что-то вроде... признания. Горького. - И ты считаешь, что это ты его сломал? Что я сломал его через тебя?
Феликс молча кивнул, не в силах говорить.
Хёнджин покачал головой. Его рука непроизвольно сжала плечо Феликса сильнее.
- Нет, Ангелок. Его сломал я. Много лет назад. Когда позволил Киму и другим стервятникам оклеветать меня перед отцом. Когда не сумел защитить себя. Когда ушел в изгнание, оставив его одного в этом змеином гнезде. - Он говорил тихо, с какой-то страшной, обреченной откровенностью. - Ты... ты просто последняя капля. Соломинка. Его привязанность к тебе была его слабостью. Как и моя... - Он запнулся, проглотив слово. Его взгляд упал на губы Феликса, потом резко отвел в сторону. - Моя ненависть к нему. Моя жажда мести. Это я погубил его. И Чосон. Не ты.
Феликс смотрел на него, завороженный. Он никогда не слышал от Хёнджина ничего подобного. Никакой бравады, никакой уверенности. Только голая правда и невыносимая тяжесть вины.
- Но... зачем? - выдохнул Феликс. - Зачем вы украли меня? Чтобы добить его? Чтобы мучить и меня? Чтобы... - Он не решился сказать "чтобы потом чуть не поцеловать".
Хёнджин резко встал. Он отвернулся, прошелся несколько шагов по коридору, его фигура напряженная, спина прямая, но Феликс видел, как дрожат его сжатые в кулаки руки.
- Зачем? - он рассмеялся, коротко и горько. - Чтобы заставить его страдать, да. Чтобы доказать... что-то. Себе. Ему. Что я могу отнять у него самое дорогое. Что я сильнее. Что я... - Он обернулся. Его лицо было искажено внутренней борьбой. В глазах бушевал ураган - боль, злость, отчаяние, и то самое незнакомое чувство, которое так пугало Феликса. - Но все пошло не так, Ангелок! Все! - Его голос сорвался на крик, глухой, сдавленный, как рычание раненого зверя. - Ты разрушил все! Мою месть! Мою ненависть! Мою... ясность! Ты влез сюда! - Он ударил себя кулаком в грудь. - Со своим светом! Со своей упрямой волей! Со своей... чертовой красотой! - Слово вырвалось, как плевок. - Ты все перевернул! Я ненавижу Намгю, но глядя на тебя... глядя, как ты страдаешь за него... я вижу его боль! Я ненавижу тебя за то, что ты напоминаешь мне о нем! Но я... я...
Он задохнулся, не в силах закончить. Шагнул к Феликсу, все еще сидящему на полу. Не для того, чтобы ударить. Он опустился перед ним на одно колено. Его руки дрожали. Он схватил Феликса за плечи, не грубо, а с отчаянной силой, заглядывая ему в глаза, пытаясь вложить в слова невыразимое.
- Ты разрушил все, Ангелок, - прошептал он, и в его голосе не было ненависти. Была страшная, обжигающая откровенность. Была боль. Было... признание. - Мою месть. Мою ненависть. Мою цель. Остался... только ты. Вот этот... светловолосый кошмар. Этот... упрямый, неуклюжий, сводящий с ума... ты. И я не знаю... что с этим делать! Я не знаю!
Его голос оборвался. Он дышал тяжело, его лоб почти касался лба Феликса. Глаза, черные и бездонные, были полны такой муки и такой неистовой, запретной тоски, что у Феликса перехватило дыхание. Руки Хёнджина на его плечах горели. Весь мир сузился до этого темного коридора, до тусклого света факела, до лица Хёнджина в сантиметре от его собственного, до его слов, прозвучавших как приговор и как молитва.
Хёнджин медленно, почти нерешительно, приблизил свое лицо. Расстояние между их губами таяло. Дыхание Хёнджина смешалось с его собственным. Феликс не отпрянул. Страх был, да. Но сильнее было что-то другое - понимание, шок, и странное, невероятное влечение к этой буре, к этой боли, к этой невероятной силе, признавшей свое поражение. К человеку, который был его тюремщиком, мучителем и... единственной искрой чего-то настоящего в этом аду.
Их губы почти соприкоснулись. Чувство было электрическим, ожидаемым и пугающим одновременно. Феликс почувствовал, как его собственные губы слегка приоткрылись в ответ на незримый призыв...
Хлоп!
Где-то далеко, на другом конце крепости, громко захлопнулась дверь. Звук был резким, как выстрел. Иллюзия лопнула.
Хёнджин отпрянул так резко, словно его ударили током. Он вскочил на ноги, отшатнувшись на несколько шагов. Его лицо было искажено ужасом. Ужасом не перед кем-то другим. Перед самим собой. Перед тем, что он едва не совершил. Перед силой чувства, вырвавшегося наружу.
- Нет... - прошептал он, глядя на Феликса, сидящего на полу, с заплаканным лицом и широко раскрытыми глазами. - Нет. Этого... не может быть. Этого не должно быть. - Его голос дрожал. Он потряс головой, словно отгоняя безумие. - Забудь. Забудь все, что ты слышал. Это... слабость. Бред. Усталость.
Он повернулся, чтобы уйти, но на миг замер. Его спина была напряжена до предела.
- И... не выходи больше ночью, - бросил он через плечо, голос снова пытался быть жестким, но трещал по швам. - Иначе... иначе я сдержу свое слово. И запереть тебя обратно в Северную Башню покажется тебе милостью.
Он исчез в темноте коридора, его шаги сначала быстрые, потом переходящие в почти бег. Как будто он убегал не от Феликса, а от самого себя. От того, что прорвалось наружу и не могло быть загнано обратно.
Феликс остался сидеть на холодном камне. Слезы высохли. Внутри была оглушительная тишина. Тишина после взрыва. Он поднял руку, коснулся пальцами своих губ. Там, где секунду назад могли быть губы Хёнджина. Он чувствовал жар от его рук на плечах. Слышал эхо его слов: «Остался только ты».
Он не знал, что это было. Любовь? Одержимость? Безумие? Он знал одно: игра закончилась. Маска сорвана. Враг признался в своем поражении. И это поражение было страшнее любой победы. Оно стирало все границы. Оставляло их один на один с невероятной, опасной правдой, признанной в ночной тени каменного коридора. Признание было сделано. Теперь нужно было жить с его последствиями. И Феликс с ужасом понимал, что его собственная ненависть дала трещину, сквозь которую пробился луч чего-то немыслимого. Что-то сломалось. Навсегда.