10
Эпиграф:
«Триумф длится ровно до той секунды, когда его смех захлебнулся чужими слезами.»
— Авторское.
Тяжелая тишина после ночного признания висела в крепости, как удушливый туман. Феликс и Хёнджин избегали не только разговоров – они избегали взглядов. Работа в кабинете превратилась в мучительный ритуал молчания. Феликс склонялся над свитками, пальцы сжимали кисть до побеления, стараясь не поднимать глаз от бумаги. Каждый звук – скрип стула, шорох страницы, вздох – отдавался гулко в натянутой тишине. Слова "Остался только ты" витали в воздухе, невысказанные, но ощутимые, как статический заряд перед грозой. Взгляд Хёнджина, когда он решался бросить его на Феликса, был похож на прикосновение раскаленного железа – быстрое, обжигающее, полное невысказанного гнева и смущения. Он стал еще резче, еще требовательнее, как будто пытался завалить и себя, и Феликса работой, чтобы заглушить эхо собственных слов.
Именно в такую напряженную тишину, спустя несколько дней, ворвался Чон Хо. Он не постучал. Резко распахнул дверь кабинета, его обычно бесстрастное лицо под маской было возбуждено, дыхание сбито с толку от быстрой ходьбы или волнения. В руке он сжимал не свиток, а небольшой, аккуратно опечатанный лаковый ларец – знак чрезвычайно важного, секретного донесения.
– Господин! – его голос прозвучал громче обычного, режущим лезвием по тишине. – Гонец из столицы. Срочное. Из самого дворца.
Хёнджин, чертивший что-то на карте резкими, злыми движениями, резко поднял голову. Его обсидиановые глаза вспыхнули холодным огнем – ожиданием, предвкушением? Он бросил карандаш.
– Давай сюда. Быстро.
Чон Хо шагнул вперед, поставил ларец на стол перед Хёнджином. Сломав печать тонким кинжалом Феликс невольно вздрогнул при звуке ломающегося воска, Хёнджин открыл крышку. Внутри лежало несколько листов плотной бумаги, исписанных убористым почерком, и… маленький, свернутый в трубочку листок с личной печатью – гербом Намгю. Фамильярная печать принца.
Хёнджин схватил сначала листок. Развернул его. Его глаза пробежали по строчкам. И на его лице – обычно каменном или искаженном гневом – появилось выражение… чистого, безудержного торжества. Уголки губ дрогнули, затем резко поднялись в жестокой, удовлетворенной ухмылке. Он засмеялся. Коротко, резко, как лай хищника.
– Читай, Ангелок, – он швырнул листок через стол Феликсу. Тот поймал его дрожащими пальцами. – Читай вслух. Последние вести о твоем драгоценном господине.
Феликс развернул бумагу. Сердце бешено колотилось. Почерк был знакомым – это писал старый секретарь Намгю, Ким Сок. Но содержание…
«Его Высочество… не в себе. Дни проводит в Палате Вечной Скорби, отказываясь от пищи, кроме вина. Беспрестанно твердит одно имя: "Ликс-а". Рассылает отряды наугад, вопреки советам Военного Совета. Вчера… вчера приказал обыскать дно реки Хан у дворца, уверяя, что видел там светловолосого духа. Охрана едва удержала его от прыжка в воду. Советник Ким… управляет всем. Но страх растет.»
Голос Феликса дрогнул на последних словах. Перед глазами встал жуткий образ: Намгю, бледный, с горящими безумием глазами, рвущийся в ледяные воды реки в поисках призрака. Его собственного призрака. Боль сжала горло.
– Доволен? – спросил Хёнджин, его голос звенел ледяной яростью и… наслаждением. Он поднял другой лист – основное донесение. – Это еще цветочки. Слушай дальше. «От имени Его Высочества Намгю, наследного принца Чосона, объявляется: Всем жителям столицы и прилегающих земель, имеющим светлые волосы или глаза, не характерные для сынов Чосона, явиться в управу городского головы для регистрации и… особого налога на иноземную внешность. Налог – две серебряные мунь в месяц. Уклонившиеся – объявляются врагами короны и подлежат аресту.»
Феликс вскочил. Бумага выпала у него из рук.
– Что?! – его голос сорвался на крик. – Это безумие! Это… это же Ким! Это он! Намгю никогда бы…
– НИКОГДА БЫ?! – Хёнджин врезал кулаком в стол. Ларец подпрыгнул. – Ты его знал, Ангелок! Ты знал его слабость! Его нерешительность! Его глупость, позволившую такому змею, как Ким, заползти к власти! – Он схватил донесение, тряся им перед лицом Феликса. – Вот твой благородный принц! Вот плод его правления! Он сломался, как гнилая трость! И теперь его имя ставят на законах, которые высасывают последние соки из его же народа! Законы, направленные против тебя! Против того, кто был ему дороже короны! Ирония, да?
Хёнджин задышал тяжело, его торжество сменилось яростной, почти истеричной злобой. Он метнулся по кабинету, как тигр в клетке.
– Он ищет тебя? В реке? Ха! Он мог бы искать сильнее! Мог бы сжечь королевство дотла! Но нет! Он плачет в своей комнате и подписывает безумные указы! Он – жалкая пародия на короля! И это… это моя победа, Ангелок! Моя! Я сломал его! Через тебя! – Он остановился перед Феликсом, его глаза пылали. – Доволен ли я? О да! Я ликую! Я…
Он замолчал. Резко. Его взгляд, только что полный бешеного торжества, вдруг упал на лицо Феликса. На слезы. Тихие, беззвучные, текущие по щекам. На боль в медовых глазах, которая была глубже, острее, чем просто жалость к принцу. Это была боль за Чосон. За абсурдность, за жестокость, за падение того, чему он, Феликс, служил верой и правдой. Боль, в которой не было места ненависти к Хёнджину в этот миг – только всепоглощающее горе за разрушенное королевство и потерянного человека.
Хёнджин замер. Его ярость, его ликование – все разбилось об эту немую картину страдания. Он видел не врага. Не инструмент мести. Он видел человека, раздавленного тяжестью вины и горя, которое он, Хёнджин, обрушил на него и на всю страну. Торжество вдруг показалось пеплом во рту. Пустым. Глупым. Оскверненным этим немым укором.
– Почему ты плачешь? – его голос прозвучал неестественно тихо, хрипло. – За него? За этих… светловолосых чужаков, которых теперь будут грабить? – Он сделал шаг назад, как будто боялся заразиться этой болью. – Ты должен радоваться! Ты жив! Ты здесь! А он… он там, в своем аду!
Феликс не ответил. Он просто смотрел на него сквозь слезы. Смотрел с тем же пониманием, с которым слушал его ночное признание. С пониманием, что их связывает теперь не только ненависть и плен, но и эта разруха, это безумие, в котором они оба были виноваты по-своему.
Хёнджин отвернулся. Он схватил со стола оставшиеся донесения, скомкал их в кулаке.
– Вон! – рявкнул он в сторону Чон Хо, который замер у двери, наблюдая за сценой. – И ты! Вон отсюда! Оставь нас!
Когда дверь захлопнулась за стражником, в кабинете снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Густой, тягучей, пропитанной стыдом, невысказанной болью и крушением иллюзий. Хёнджин стоял у окна, спиной к Феликсу, сжимая в руке мятые бумаги – символы его триумфа, который вдруг стал горьким и пустым. Его плечи были напряжены до предела.
Феликс медленно поднял с пола листок с вестью о Намгю. Он разгладил его дрожащими пальцами. Горечь во рту смешивалась со вкусом слез. Он знал, что должен чувствовать: ненависть к Хёнджину, отчаяние за Намгю, ужас за Чосон. Но над всем этим нависало странное, щемящее чувство… вины перед Хёнджином. За то, что его слезы украли у того победу. За то, что заставили увидеть последствия мести не через призму ненависти, а через призму чужой боли.
– Он… он искал меня в реке, – прошептал Феликс, не обращаясь конкретно к Хёнджину, больше к самому себе или к призраку Намгю. – Он думал… я утонул. Или стал духом.
Хёнджин не обернулся. Но Феликс увидел, как сжались мышцы его спины под тканью халата. Минуту, другую в кабинете царило молчание, нарушаемое только треском дров в жаровне. Потом Хёнджин, все еще не глядя на него, бросил через плечо:
– Убирайся. И… возьми эти, – он кивнул на смятые донесения, валявшиеся у его ног. – Сожги. Мне они… осточертели.
Феликс медленно поднял бумаги. Они были теплыми от сжатой в кулаке руки Хёнджина. Он не сжег их. Он аккуратно разгладил и положил на стол, рядом с лаковым ларцом. Потом, не глядя на неподвижную спину Хёнджина, вышел из кабинета. Его шаги эхом отдавались в каменном коридоре.
Хёнджин остался один. Он подошел к столу, взял в руки разглаженные донесения. Весть о безумии брата. Весть о безумном законе. Весть о крахе Чосона, который он так жаждал. Он смотрел на бумаги, но видел не иероглифы. Он видел слезы Феликса. И его собственное отражение в них – не победителя, а разрушителя. Разрушителя, который в погоне за местью потерял нечто большее. И эхо столицы, долетевшее до горной крепости, звучало теперь не триумфальным маршем, а похоронным звоном по его собственной ясности. "Остался только ты", – прошептал он в тишину, и слова эти прозвучали не как признание, а как проклятие.