11
Эпиграф:
«Ненависть — это любовь, которая должна перейти в свою противоположность.»
— Оноре де Бальзак.
Дни после получения вестей из столицы текли, как густая, отравленная смола. В кабинете царила ледяная тишина, тяжелее прежней. Хёнджин стал еще мрачнее, еще резче. Его приказы выстреливали, как пули, его взгляд, бросаемый на Феликса, был лишен даже прежней смущенной ярости - только глухое, тлеющее недовольство и какая-то новая, опасная отстраненность. Он словно окаменел, погрузившись в планы, отчеты, карты военных действий против отрядов Кима, которые теперь открыто действовали под знаменем безумного Намгю. Торжество исчезло, оставив лишь пепел цинизма и холодную решимость довести начатое до конца, несмотря на все.
Феликс работал автоматически. Его ум схватывал цифры, анализировал донесения, переводил шифровки, но душа была пуста. Образ Намгю, рвущегося в реку, и указ о налоге на светловолосых преследовали его. Каждый раз, ловя на себе взгляд Хёнджина, он видел в нем не только врага, но и соучастника этой катастрофы. И тот факт, что Хёнджин видел его слезы, видел его боль - и отвернулся - ранил глубже любых оков.
Он избегал сада камней. Вид одинокого ландыша теперь вызывал не успокоение, а острую тоску и чувство вины. Он стал тенью, скользящей между кабинетом и своей комнатой, стараясь занимать как можно меньше места, привлекать как можно меньше внимания. Но внимание Хёнджина, даже избегающее прямых взглядов, было всевидящим. Феликс чувствовал его на себе, как физическое давление.
И снова пришла гроза. Не та, что прервала их первый почти-поцелуй, а другая - более мощная, зловещая. Она началась ближе к полуночи. Сначала - далекие раскаты, как предупреждение. Потом небо разверзлось. Слепящие молнии резали тьму за бумажными окнами кабинета, где они засиделись допоздна над сводкой о передвижениях войск Кима к северной границе. Гром гремел так, что дрожали стены и звенели чернильницы. Дождь хлестал по камням крепости, как тысячи плетей.
Феликс сидел, стиснув зубы, стараясь сосредоточиться на списке подозрительных торговых караванов. Но каждый удар грома заставлял его вздрагивать, погружая обратно в ночь погрома, в крики, в зарево пожара. Его пальцы дрожали, сжимая кисть. Он чувствовал, как Хёнджин наблюдает за ним из-за своего стола. Не с насмешкой сегодня. С каким-то... тяжелым, неотрывным вниманием.
- Боишься? - раздался наконец голос Хёнджина. Не издевательский. Глухой, усталый. - Или вспоминаешь ту ночь? Когда я забрал тебя?
Феликс не ответил. Он лишь сильнее сжал кисть, пытаясь скрыть дрожь в руке. Еще одна ослепительная вспышка - и сразу оглушительный УДАР, казалось, прямо над башней. Стекло в лампах задрожало, одна из них погасла. Феликс невольно вскрикнул, отпрянув от стола, закрыв лицо руками. Инстинктивно. Как ребенок.
Он услышал, как отстал стул Хёнджина. Шаги. Быстрые, решительные. Он не поднял головы, ожидая насмешки, грубого приказа взять себя в руки.
Вместо этого он почувствовал тепло. Большая, сильная рука легла ему на запястье, осторожно оттягивая его руку от лица. Феликс взглянул вверх, пораженный. Хёнджин стоял рядом, его лицо в полумраке (погасшая лампа оставила их угол в глубокой тени) было напряженным, но не злым. В глазах, отражавших вспышки молний, читалось что-то сложное - раздражение, усталость, и... вынужденная забота?
- Хватит, - сказал Хёнджин, его голос был непривычно тихим, почти срывающимся на грохоте грома. - Иди. В свою комнату. Сегодня хватит.
Он не ждал ответа. Его рука, все еще лежащая на запястье Феликса, слегка потянула. Феликс, ошеломленный, поднялся. Его ноги были ватными. Еще один удар грома - он инстинктивно шагнул ближе к Хёнджину, ища защиты от невидимых призраков прошлого. Хёнджин не отстранился. Его рука переместилась с запястья на локоть, поддерживая.
Они вышли в коридор. Там было еще темнее, только редкие факелы в кольцах бросали кроваво-красные блики на мокрые от просачивающейся влаги стены. Гул грозы здесь был громче, эхом отдаваясь в каменных сводах. Феликс шел, почти прижимаясь к Хёнджину, чувствуя жар его тела сквозь тонкую ткань рубахи, его силу, его устойчивость посохнущего мира. Это было невыносимо и... единственно спасительно.
Они достигли двери комнаты Феликса. Хёнджин остановился, его рука все еще держала локоть Феликса. Вспышка молнии осветила их на миг - бледное, испуганное лицо Феликса, напряженное, с каменными чертами лицо Хёнджина. Грянул гром, такой близкий, что Феликс вскрикнул и инстинктивно рванулся вперед, не к двери, а к Хёнджину, вжимаясь лицом в его грудь, ища укрытия от кошмара.
Хёнджин замер. Его тело окаменело на мгновение. Феликс чувствовал, как бешено колотится сердце под его щекой - не только его собственное. Потом руки Хёнджина - медленно, нерешительно - обняли его. Сначала просто удерживая, потом - прижимая. Крепко. Почти болезненно. Его подбородок коснулся макушки Феликса. Дыхание стало горячим и неровным.
- Трус, - прошептал Хёнджин, но в его голосе не было злобы. Была хриплая нежность, которая обожгла сильнее любого оскорбления. - Глупый, неуклюжий... Ангелок.
Слово прозвучало не как издевка. Как ласка. Горькая, вымученная, но ласка. Феликс поднял голову. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В темноте он видел только блики в черных глазах Хёнджина, чувствовал его дыхание на своих губах. Весь мир сузился до этой точки. До гула грозы, до тепла объятий, до невыносимого магнетизма, тянувшего их друг к другу вопреки ненависти, предательству, боли.
Хёнджин смотрел на его губы. Его собственные губы были сжаты в тонкую белую линию борьбы. Феликс видел, как дрожат его руки на его спине. Видел страх в его глазах. Страх перед тем, что сейчас произойдет. Но и желание. Неистовое, запретное, сметающее все преграды.
- Хёнджин... - прошептал Феликс, не зная, что говорит, движимый только инстинктом, жаждой, невероятной тягой к этому человеку, который был его тюремщиком, мучителем и... единственным якорем в этом хаосе.
Его имя, произнесенное вслух, сорвало последние оковы. Хёнджин издал низкий, хриплый стон - звук капитуляции и торжества одновременно. Его рука вцепилась в волосы Феликса, откидывая его голову назад. И он поцеловал его.
Это не было нежным прикосновением. Это было завоевание. Грубое, яростное, полное накопленной ярости, страсти, невысказанной боли и отчаяния. Губы Хёнджина были твердыми, требовательными, его язык вторгся в рот Феликса с властной силой, не оставляя места для сомнений или сопротивления. Феликс ответил с такой же неистовой жаждой. Он вцепился пальцами в ткань рубахи Хёнджина на его спине, притягивая его ближе, отвечая на каждый жест, на каждый захват. Их зубы стукались, дыхание сплеталось в один прерывистый, хриплый стон. Это был поцелуй-битва, поцелуй-наказание, поцелуй-спасение.
Они не слышали больше грома. Не видели вспышек молний. Мир состоял из жара их тел, вкуса друг друга - смеси горечи, соли и чего-то невероятно сладкого, запретного. Хёнджин прижал Феликса к холодной каменной стене рядом с дверью, его тело, сильное и неумолимое, прижимало его. Феликс выгнулся навстречу, теряя остатки разума в этом огненном вихре.
Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Когда Хёнджин наконец оторвался, они оба дышали так, словно пробежали марафон. Лбы касались друг друга. Глаза искали ответ в глазах другого - испуг, сожаление, триумф? В глазах Хёнджина бушевала буря - потрясение от содеянного, остатки страсти, и глубокая, животная удовлетворенность. В глазах Феликса - шок, стыд, и всепоглощающее освобождение от всех запретов, всех масок.
Хёнджин не сказал ни слова. Его рука дрожала, когда он провел большим пальцем по разбитой от поцелуя нижней губе Феликса. Потом он резко отступил, как будто прикосновение обожгло его. Он смотрел на Феликса - на его растрепанные светлые волосы, на запрокинутую голову, на распахнутый ворот рубахи, на губы, влажные и покрасневшие. Взгляд был голодным и... испуганным.
Он резко развернулся, шагнул к своей двери напротив (командирские покои были рядом). Распахнул ее. На пороге обернулся. Его лицо было каменной маской, но в глазах плясали демоны страсти и паники.
- Спокойной ночи, Ангелок, - бросил он хрипло. - И... запомни эту стену. Она - единственное, что отделяет тебя от ада. Или рая. Сам решай.
Дверь захлопнулась. Феликс остался один в темном коридоре, прислонившись к стене, по которой только что скользили его руки. Его губы горели. Тело дрожало от адреналина и неутоленного желания. В ушах все еще звенело от ярости и страсти того поцелуя. Он провел языком по разбитой губе, чувствуя солоноватый вкус крови и... Хёнджина.
Опасная близость перестала быть угрозой. Она стала реальностью. Они перешли Рубикон. И обратной дороги не было. Стена между их комнатами казалась теперь смехотворно тонкой. И Феликс с ужасом и ликованием понимал, что он не хочет, чтобы она была крепче. Он хотел снова ощутить эту бурю. Этот ад. Этот единственный возможный в их мире рай.