12
Эпиграф:
«Нет ненависти сильнее той, что рождается из подавленной любви.»
— Юкио Мисима.
Рассвет пробивался сквозь узкое окно комнаты Феликса серым, нерешительным светом. Он лежал на спине, глаза широко открыты, уставившись в потолок. Тело помнило все. Грубость камня стены за спиной. Железную хватку рук Хёнджина на его бедрах, прижимающих его. Боль от укуса в губу. Вкус – смесь крови, соли и чего-то неописуемо мужского, опасного и манящего – Хёнджина. И звук – тот хриплый, торжествующий стон, когда их губы слились, сметая все запреты.
Стыд. Он пришел волной, жгучей и удушающей. Стыд перед Намгю, чей образ – жалкий, безумный, рвущийся в реку – встал перед глазами с новой силой. Предатель. Ты целуешь его палача. Его разрушителя. Стыд перед самим собой. За слабость. За ответную ярость поцелуя. За то, что его тело до сих пор горело, вспоминая эту близость, этот жар, эту власть, которой Хёнджин обладал над ним и которой он, Феликс, отчаянно отвечал.
Но был и другой стыд. Глубже. Стыд за Хёнджина. За то откровенное, животное желание в его глазах, за ту уязвимость, которую тот показал в поцелуе и тут же спрятал за хлопнувшей дверью. «И... запомни эту стену. Она – единственное, что отделяет тебя от ада. Или рая. Сам решай.» Слова эхом отдавались в тишине. Какая ирония. Ад и рай были по одну сторону стены. Внутри него самого.
Он встал. Ноги дрожали. Подошел к глиняному тазу с водой. Его отражение в мутной поверхности было бледным, с синяком под глазом (от давления к стене?) и четким следом укуса на нижней губе – багровым, опухшим, клеймом ночи. Он смочил тряпицу, прижал к губе. Холод принес лишь физическое облегчение. Внутри все бушевало.
***
Хёнджин не вышел к завтраку. Не появился и к началу рабочего дня. Чон Хо принес Феликсу в кабинет свитки и чай, избегая его взгляда. Его лицо под маской было непроницаемым, но Феликс поймал мимолетный взгляд на его разбитую губу. И понял – слухи уже ползут по крепости. Черные Драконы видели все. Или догадывались.
Он попытался работать. Цифры плясали перед глазами, иероглифы сливались. Каждый звук за дверью заставлял сердце замирать. Он войдет? Как он посмотрит? Что скажет? Страх смешивался с лихорадочным, запретным ожиданием. Он ловил себя на том, что трогает пальцем опухшую губу, вспоминая боль и наслаждение от этого укуса.
Дверь распахнулась ближе к полудню. Вошел не Хёнджин. Вошел его заместитель, суровый и молчаливый Пак Чол, с лицом, высеченным из гранита.
– Приказ Господина Хвана, – его голос был металлическим. – Сад камней закрыт. До дальнейшего распоряжения. Никто не входит. – Он бросил взгляд на Феликса, полный немого осуждения. – Никто.
Феликс почувствовал, как кровь отливает от лица. Сад камней. Его единственное убежище. Место, где он нашел ландыш. Место, которое Хёнджин, видимо, теперь считал оскверненным не только цветком, но и их... связью. Это был удар. Ясный и жестокий. Отгородился. Запереть. Как и меня.
Пак Чол ушел. Феликс остался один с гнетущей тишиной и чувством, что стены кабинета сжимаются. Он подошел к узкому окну, отодвинул бумагу. Двор был виден частично. Он увидел двух драконов, устанавливающих тяжелый засов на калитке, ведущей в сад камней. Его сад. Заперт. Навсегда? Боль от этой потери была острее, чем он ожидал.
Шаги. Тяжелые, быстрые, знакомые. Дверь кабинета распахнулась с такой силой, что задрожали стены. Хёнджин.
Он вошел, как буря. Его лицо было бледным под легкой смуглой кожей, глаза – запавшими, с лихорадочным блеском и глубокими тенями под ними. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Или как будто спал кошмарами. Одежда – его обычный черный халат и штаны – была помятой, как будто он не снимал ее. В руке он сжимал свиток, костяшки пальцев побелели от силы хватки. Его взгляд, дикий, неспокойный, метнулся по кабинету и упал на Феликса у окна.
– Что ты здесь делаешь?! – его голос был хриплым, резким, как удар кнута. – Подглядываешь? Жалеешь свою потерянную клетку с цветочками? – Он швырнул свиток на свой стол. – Работай! Или тебе напомнить, что ты здесь не для любования видом?!
Феликс вздрогнул, но не от страха. От ярости. Чистой, освобождающей. Эта немотивированная агрессия, эта попытка вернуть все на круги своя грубостью... она разбила последние сомнения. Он повернулся от окна, медленно, намеренно. Его медовые глаза встретили горящий взгляд Хёнджина без страха. С вызовом.
– Я проверял, не начался ли дождь, Господин Хван, – ответил он спокойно, подчеркнуто вежливо, но в голосе звенела сталь. – Чтобы не промокли важные документы. Или это тоже запрещено?
Хёнджин замер. Его глаза сузились, изучая Феликса. Видя отсутствие страха. Видя синяк под его глазом (о, он помнил, как прижал его к стене) и особенно – свой след на его губе. Этот вид – знак его власти и его слабости одновременно – словно обжег его. Он резко отвернулся, схватив со стола первый попавшийся свиток.
– Не умничай, Ангелок, – прошипел он. – Ты здесь, чтобы служить. А не задавать вопросы. Вот. – Он швырнул свиток через стол. Он упал к ногам Феликса. – Отчет по южным складам. Перепроверь все цифры. К вечеру. И чтобы ни одной ошибки. Иначе…
– Иначе что? – Феликс не нагнулся за свитком. Он стоял прямо, глядя на Хёнджина. – Отправите меня обратно в Северную Башню? Отрубите палец? Или... – он сделал паузу, его взгляд упал на разбитую губу, потом поднялся на глаза Хёнджина, – ...или просто прижмете к стене снова? Чтобы напомнить о моем месте?
Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Хёнджин побледнел еще больше. Его пальцы сжали край стола так, что дерево затрещало. В глазах бушевала буря – ярость, унижение, и что-то похожее на панику. Он шагнул к Феликсу. Быстро, агрессивно. Остановился в шаге от него. Дышал тяжело, неровно. Запах его – смесь пота, кожи и чего-то острого, травяного – ударил в нос Феликсу, вызвав знакомый трепет.
– Ты... ты играешь с огнем, Ангелок, – прошипел он, его голос был низким, опасным, но в нем слышалось напряжение, как у натянутой струны. – Ты думаешь, один поцелуй дает тебе право? Думаешь, я забыл, кто ты? Забыл, что ты? Ты – орудие! Орудие мести! Игрушка! И если я захочу прижать тебя к стене, к полу, к столу – я сделаю это! Когда захочу! И ты будешь благодарен! Понял?!
Его слова должны были уничтожить. Но Феликс видел дрожь в руке, лежащей на столе. Видел испарину на его виске. Видел страх в глубине черных глаз – страх перед своей собственной неуправляемостью, перед силой чувства, которое он не мог контролировать. Этот страх был сильнее любых угроз.
Феликс не отступил. Он поднял подбородок. Его губы, разбитые и опухшие, тронула едва уловимая, провокационная улыбка.
– Орудие не целует в ответ, Господин Хван, – прошептал он. – Игрушка не оставляет следов на руке того, кто ее держит. – Он кивнул на тыльную сторону руки Хёнджина, где виднелись четкие полумесяцы от его ногтей, впившихся в кожу вчера ночью.
Хёнджин посмотрел на свою руку. Потом на Феликса. Его лицо исказилось. Не яростью. Отчаянием. Как будто он увидел крах всего, что строил. Его план мести, его контроль, его ненависть – все это рушилось под натиском этой связи, этого невероятного, разрушительного влечения к тому, кто должен был быть лишь средством.
– Ты… – он начал, голос сорвался. – Ты… разрушил… все… – Это были те же слова, что и в ночном коридоре, но теперь они звучали не как признание, а как обвинение. И как констатация катастрофы. – Мой план… моя месть… все пошло не так… из-за тебя! Из-за твоего света! Твоего упрямства! Твоей… чертовой… близости!
Он шагнул еще ближе. Их груди почти касались. Феликс чувствовал жар его тела, слышал его прерывистое дыхание. Он видел, как Хёнджин поднимает руку – не для удара. Его пальцы дрожали, тянусь к лицу Феликса, к его разбитой губе…
Стук в дверь. Резкий, настойчивый. Чон Хо.
– Господин! Срочное донесение! Из столицы! Люди Кима… они…
Хёнджин замер. Его рука упала. В глазах мелькнула ярость – на этот раз чистая, направленная на помеху. Он резко отпрянул от Феликса, как от раскаленного угля. Его лицо снова стало каменной маской, но натянутой, трещащей по швам.
– Войди! – рявкнул он, не отворачиваясь от Феликса. Его взгляд говорил: Это не конец. Мы не закончили.
Чон Хо вошел, держа еще один лаковый ларец. Он бросил быстрый взгляд на стоящих близко, на разбитую губу Феликса, на бледное, искаженное внутренней бурей лицо Хёнджина. Его глаза расширились на долю секунды, но он промолчал.
– Господин, люди Кима… они арестовали семью генерала Ли. Обвинили в связях с… с изгнанником. Готовится показательная казнь.
Хёнджин схватил ларец. Его пальцы сжали его так, что хрупкий лак мог треснуть. Но его взгляд был прикован не к ларцу. Он был прикован к Феликсу. И в этом взгляде не было уже торжества над вестями из столицы. Была тяжесть. Было осознание. Осознание того, что пока он здесь, в своей каменной крепости, борется с собственными демонами и с этим светловолосым кошмаром, Чосон горит. И его месть, его план, его личная война с Намгю и Феликсом – все это превращается в фарс на фоне настоящей трагедии.
Он медленно поставил нераспечатанный ларец на стол. Повернулся к окну. Спина была напряжена, как тетива лука.
– Уйди, Чон Хо, – сказал он тихо, но так, что стражник мгновенно ретировался. – И ты… – он не обернулся к Феликсу. – Иди. Проверь свои склады. Ошибки… недопустимы.
Феликс поднял свиток с пола. Он не уходил. Смотрел на спину Хёнджина, на его сжатые кулаки. В воздухе висели невысказанные слова, гнев, страсть, и новое, гнетущее понимание: их личная драма разворачивалась на фоне гибели целого королевства. И Хёнджин только что осознал, что его план окончательно дал трещину. Не из-за силы врага. Из-за слабости его собственного сердца. Из-за той самой "чертовой близости", которая теперь навсегда связала его с "Ангелком" – его пленником, его врагом, его навязчивой идеей и... его единственной слабостью.
Феликс вышел. Дверь тихо закрылась за ним. Хёнджин стоял у окна, глядя на запертую калитку сада камней. На его лице не было торжества. Была только усталость и горькое осознание: стена между комнатами была ничтожной преградой. Настоящая стена – между его местью и его новой реальностью – рухнула прошлой ночью. И восстановить ее было невозможно.