8
Эпиграф:
«Рана зовет к ране, гнев - к страху, а молния высвечивает то, что прячут даже от себя.»
- Авторское.
Жар отступил, оставив после себя изможденную слабость, глухой кашель и странную, звенящую пустоту. Ландыши в глиняной чашке на столике у кушетки увяли, их нежный аромат сменился запахом лекарственных трав и влажной шерсти одеяла, которое Хёнджин так и не забрал обратно. Феликс лежал, глядя в потолок, его мысли путались. Образ Хёнджина, сидящего у его постели с прохладной тряпкой, срывал все привычные ориентиры. Врач? Тюремщик? Мучитель, проявивший нелепую, раздражающую его самого заботу? Это противоречие сводило с ума сильнее лихорадки.
Лекарь объявил кризис миновавшим, но велел еще несколько дней покоя. Однако на пятый день после пика болезни дверь в его комнату распахнулась, и на пороге возник Хёнджин. Он был в своем обычном мрачном одеянии, лицо - каменная маска, но в глазах горело знакомое нетерпение и что-то еще... напряженное, как натянутая тетива.
- Вставай, - приказал он без предисловий. - Лёжа здесь, изображая хрупкий фарфор, ты уже пресытился. Работа накопилась. Идем.
Феликс не спорил. Слабость все еще валила с ног, но мысль о возвращении в мрачный кабинет, к цифрам и картам, была почти желанной - там были хоть какие-то правила, пусть и жестокие. Он с трудом поднялся, опираясь на стену, натянул поверх тонкой рубахи свой старый, поношенный халат. Хёнджин наблюдал за его неуклюжими движениями, не предлагая помощи, его взгляд скользил по бледному лицу, по тени под глазами. Что-то в этом виде - слабость, вызванная его невольным уходом, его цветами - снова задело Хёнджина за живое. Он резко развернулся.
- Чон Хо! Помоги ему дойти. Не тащиться же целый день.
Дорога в кабинет казалась бесконечной. Феликс шатался, опираясь на плечо молчаливого стражника. Хёнджин шел впереди, его спина была напряжена, шаги резче обычного. Казалось, он пытался убежать от чего-то - от вида слабости, от воспоминания о своей заботе, от самого Феликса.
Кабинет встретил их знакомым запахом бумаги, воска и вечного камня. Но сегодня в воздухе висела не просто деловая напряженность. Надвигалась гроза. За окном, затянутым бумагой, сгущались тяжелые, свинцовые тучи. Воздух стал спертым, насыщенным электричеством. Первые раскаты грома донеслись издалека, глухие, как предупреждение.
Хёнджин сразу же погрузился в работу, с удвоенной яростью набрасываясь на свитки. Он ставил задачи отрывисто, почти грубо, как будто пытаясь завалить Феликса работой, чтобы у того не осталось сил ни на что, кроме концентрации на цифрах. Феликс работал молча, превозмогая головокружение. Его пальцы дрожали, выводя иероглифы, голова гудела. Он чувствовал на себе взгляд Хёнджина - тяжелый, оценивающий, будто тот проверял, не симулирует ли он слабость. Этот взгляд жёг сильнее незримого жара.
Гроза приближалась. Раскаты грома становились громче, ближе. Свет в кабинете мерк, несмотря на день. Чон Хо зажег масляные лампы, их колеблющиеся тени плясали по стенам, превращая знакомые очертания в пугающие силуэты. Внезапно ослепительная вспышка молнии на миг высветила кабинет до мельчайших деталей - ожесточенное лицо Хёнджина, склонившегося над картой, бледное лицо Феликса, его широко раскрытые от невольного испуга глаза. И сразу же - оглушительный удар грома, от которого задрожали стены и задребезжали чернильницы на столах.
Феликс вздрогнул, невольно вскрикнув. Он ненавидел грозы. Они всегда напоминали ему ту ночь - взрывы, крики, зарево пожара над дворцом. Он сжался на своем стуле, закрыв глаза, пытаясь подавить дрожь. Еще одна вспышка - еще один удар грома, еще ближе, еще страшнее. Он вжался в спинку стула, бессознательно ища защиты.
- Трусишь, Ангелок? - раздался голос Хёнджина. Он стоял у своего стола, наблюдая за ним. В его голосе не было привычной насмешки. Было что-то странное... почти... заинтересованное. - Небесный гнев напоминает о земном? О ночи Черных Драконов?
Феликс открыл глаза. В полумраке, освещенном дрожащим светом ламп, лицо Хёнджина казалось высеченным из темного мрамора. Но в глазах... в глазах горел незнакомый огонь.
- Оставьте меня в покое, - прошептал он, голос сорвался. - Просто... работайте.
- Я работаю, - парировал Хёнджин, делая шаг к нему. Его тень, огромная и зловещая, накрыла стол Феликса. - Я наблюдаю. Наблюдаю, как дрожит мой птенец от звука небесной артиллерии. Интересно... что страшнее? Гром? Или то, что ждет тебя здесь, в этих стенах, если ты перестанешь быть полезен?
Он подошел ближе. Слишком близко. Феликс почувствовал запах - не пыли и пота, а чего-то чистого, резковатого, возможно, мыла или трав, смешанных с запахом дождя, ворвавшимся в щели. И запах напряжения, исходящий от самого Хёнджина. Еще один удар грома, и Феликс невольно отшатнулся, стул скрипнул. Его рука дернулась, опрокидывая чернильницу. Черные чернила хлынули на свежий отчет, по столу, каплями упали на пол.
- Черт! - вырвалось у Феликса, отчаянная попытка спасти бумаги лишь размазала чернила.
Хёнджин не рассердился. Не закричал. Он смотрел на хаос, на перепачканные руки Феликса, на его отчаянное лицо. И вдруг... он рассмеялся. Коротко, резко, беззвучно, больше похоже на выдох ярости, чем на веселье. Он шагнул вперед, через лужу чернил, не обращая на нее внимания. Его рука стремительно взметнулась - не для удара. Он схватил Феликса за подбородок, грубо, заставляя поднять голову.
- Неуклюжий, - прошипел он, но в его голосе не было презрения. Был странный, хриплый оттенок. Его пальцы были горячими на холодной коже Феликса. - Вечно ты все роняешь, ломаешь, пачкаешь... Как ребенок. Раздражающий, беспомощный... - Его взгляд палил, скользя по чернильному пятну на щеке Феликса, по его пересохшим губам, по широко раскрытым, испуганным глазам цвета меда. Взгляд Хёнджина задержался на губах. Надолго.
Воздух между ними сгустился, стал тяжелее, чем перед грозой. Раскаты грома за окном слились в сплошной гул, фоном к их личному урагану. Феликс не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Он видел борьбу в глазах Хёнджина - ярость, замешательство, и что-то еще... темное, голодное, первобытное. Страх сковал Феликса, но не страх боли. Страх чего-то неизведанного, неконтролируемого.
- Вы... вы отпустите меня, Господин Хван, - выдохнул он, почти беззвучно.
Хёнджин не отпустил. Его пальцы слегка сжали подбородок Феликса. Он наклонился чуть ниже. Его дыхание, горячее и неровное, коснулось лица Феликса. Запах его, смесь чего-то чистого и дикой, необузданной силы, заполнил все пространство. Взгляд Хёнджина был прикован к его губам с гипнотической интенсивностью. Казалось, весь мир сузился до этой точки - до миллиметра, отделяющего их лица друг от друга.
- Почему? - прошептал Хёнджин, его голос был чужим, хриплым, лишенным привычного контроля. - Почему ты... всегда... так... - Он не закончил. Мысль потерялась в хаосе эмоций. Гнев на себя, на свою слабость, на эту нелепую притягательность смешался с чем-то неистово запретным.
Феликс видел, как его собственное отражение - бледное, испуганное - дрожит в черных зрачках Хёнджина. Он чувствовал жар, исходящий от его тела, слышал его учащенное дыхание. Сердце колотилось, как бешеное, посылая кровь в лицо. Это было невыносимо. Страшно. И... пугающе притягательно. Инстинкт кричал бежать, но тело не слушалось, завороженное этой близостью, этой невероятной, опасной силой.
Хёнджин медленно, почти нерешительно, приблизил свое лицо. Расстояние сокращалось. Его губы были всего в сантиметре от губ Феликса. Феликс замер, не в силах дышать. Мир перевернулся. Враг... целует? Это новый вид пытки? Или...
УДАР!
Не гром. Нечто гораздо более близкое и оглушительное. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме, освещенный вспышкой молнии, стоял Чон Хо. Его маска была сдвинута, лицо выражало тревогу и растерянность.
- Господин! Нападение на восточный склад! Подожгли! - выкрикнул он, задыхаясь. - Говорят, люди Кима! Нужны приказы!
Мгновение оцепенения. Магия, натянутая до предела, порвалась. Хёнджин отпрянул от Феликса, как от раскаленного железа. На его лице мелькнуло нечто невообразимое - ярость, стыд, паническое замешательство. Он резко выпрямился, его рука, только что державшая подбородок Феликса, сжалась в кулак так, что костяшки побелели.
- Что?! - его голос был хриплым от невысказанного, но быстро набирал привычную командную силу. - Где? Сколько? - Он шагнул к Чон Хо, отворачиваясь от Феликса, как от позора. - Говори! Быстро!
Чон Хо затараторил о замеченных поджигателях, о стычке с охраной склада. Хёнджин слушал, отдавая резкие приказы, его спина была напряжена, как тетива. Но Феликс, все еще сидящий за столом, залитым чернилами, видел, как дрожит его рука, лежащая на рукояти ножа. Не от гнева на нападение. От чего-то другого.
Хёнджин бросил последний приказ Чон Хо и резко обернулся к Феликсу. Его глаза были снова ледяными, но где-то в глубине тлел смущенный, яростный огонь. Он указал пальцем на Феликс, как на врага.
- Ты! Сиди здесь! Не двигайся! Ни шагу из кабинета! Чон Хо, оставь с ним двух человек! Остальные - за мной!
Он не стал ждать ответа. Он бросился к двери, его плащ развевался. На пороге он на миг замер, обернувшись. Его взгляд скользнул по Феликсу, по его перепачканным чернилами рукам, по его губам... Взгляд был краток, но невероятно насыщенный - остатками невыплеснутой ярости, стыдом, и чем-то похожим на... панику. Затем он исчез в темноте коридора, его шаги поспешные, гулкие, потонули в реве грозы и нарастающей тревоге криков со двора.
Феликс остался сидеть один в полуразрушенном кабинете. На столе - чернильное месиво вместо отчета. На щеке - жгучее пятно от чернил и... призрак прикосновения. На губах - невыносимое ощущение почти-поцелуя, прерванного громом не с неба, а с земли. Его пальцы непроизвольно коснулись губ. Они горели. От стыда? От страха? Или от чего-то другого, что он боялся себе назвать?
Он смотрел в открытую дверь, в темноту коридора, куда скрылся Хёнджин. Битва с людьми Кима была где-то там. Но настоящая битва, страшная и непостижимая, только что разыгралась здесь, в этом кабинете, под вой грозы. И Феликс не знал, кто в ней победил. Не знал, чего бояться больше: возвращения Хёнджина-воина или возвращения Хёнджина с тем огнем в глазах, который грозил сжечь их обоих дотла. Опасная близость обнажила пропасть, в которую они оба заглянули. И теперь падение казалось неизбежным.