7
Эпиграф:
«И ненависть порой внимает голосу любви.»
— М. Ю. Лермонтов, "Демон"
Воздух в кабинете казался густым, как бульон, несмотря на холод, веющий от каменных стен. Феликс сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться на расшифровке маньчжурского донесения. Иероглифы плыли перед глазами, сливаясь в неразборчивые черные пятна. В горле першило, голова раскалывалась от тупой, навязчивой боли, а по спине, несмотря на зажившие раны, пробегали мурашки ледяного озноба. Он подавил кашель, сжав кулаки под столом, чтобы не выдать слабость. Не сейчас. Только не сейчас. Он знал, что Хёнджин сегодня особенно придирчив – что-то не заладилось с поставкой стали из Японии, и его гнев витал в воздухе, как гроза перед ударом молнии.
Хёнджин расхаживал по кабинету, его шаги были резкими, отрывистыми. Он швырнул на стол Феликса очередной свиток – отчет казначея «Черных Драконов» из южной провинции.
– Цифры – грязь! – его голос резал тишину. – Где расход на содержание лазутчиков в Пусане? Или они там воздухом питаются? Пересчитай. Все. К вечеру.
Феликс кивнул, не поднимая головы. Голос Хёнджина отдавался в его висках болезненным эхом. Он потянулся за свитком, и мир вдруг качнулся. Темные пятна поплыли перед глазами. Он инстинктивно схватился за край стола, чтобы не упасть со стула. Глухой стон вырвался у него вопреки воле.
Шаги Хёнджина замерли. Феликс почувствовал его взгляд – тяжелый, пристальный.
– Что это? – спросил Хёнджин, его голос был тише, но от этого не менее опасным. – Театральный сеанс, Ангелок? Чтобы избежать работы?
Феликс заставил себя поднять голову. Лицо его было бледным, как бумага, на которой он писал, на лбу выступил липкий холодный пот. Губы пересохли.
– Нет... Господин Хван, – прошептал он, голос хриплый, едва слышный. – Просто... голова. Пройдет.
Он попытался взять кисть, но пальцы дрожали так, что он уронил ее на пол. Чернила брызнули на циновку. Феликс замер, ожидая взрыва ярости.
Но взрыва не последовало. Хёнджин стоял неподвижно, его обсидиановые глаза сузились, изучая Феликса с новой, тревожной для самого себя пристальностью. Он видел не симуляцию. Видел настоящую слабость. Смертельную бледность. Дрожь, которую тот не мог скрыть. Неприязненное выражение мелькнуло на его лице – не к Феликсу, а к ситуации, к этой внезапной помехе в его строго распланированном мире ненависти и контроля.
– Ты болен, – констатировал он, не как вопрос, а как приговор.
Феликс хотел возразить, сказать, что все в порядке, но новый приступ кашля согнул его пополам. Сухой, раздирающий, он выворачивал легкие. Когда он смог выпрямиться, в глазах стояли слезы от напряжения, дыхание стало хриплым, прерывистым.
Хёнджин наблюдал. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Эта картина – слабость, беспомощность его «орудия» – должна была радовать. Должна была подтверждать его власть. Но вместо удовлетворения он чувствовал лишь раздраженное неудобство. Как если бы его любимый клинок вдруг затупился в самый неподходящий момент.
– Чон Хо! – его окрик был резче обычного. Стражник мгновенно появился в дверях. – Отведите его обратно. В его комнату. И позовите лекаря. Сейчас же.
Феликс попытался встать сам, но ноги подкосились. Чон Хо молча подхватил его под руку, его лицо под маской оставалось бесстрастным. Феликс, униженный до глубины души необходимостью опираться на врага, позволил себя вести. Он чувствовал на спине жгучий взгляд Хёнджина, полный неразрешенного гнева и... чего-то еще, чего он не мог понять.
***
Комната при лечебнице показалась ледяной после душного кабинета. Феликс содрогался под тонким одеялом, несмотря на то, что лекарь укрыл его дополнительной грубой тканью. Жар сменялся ознобом, сознание плавало. Он слышал приглушенные голоса: низкий, ворчливый – лекаря, и резкий, отрывистый – Хёнджина. Они говорили за дверью.
– ...лихорадка сильная. Горло воспалено. Слабость. – Голос лекаря. – Без должного ухода и покоя может перейти в воспаление легких. Нужны сильные отвары, прогревание...
– Делай что должен, – перебил его Хёнджин, голос был жестким, но без обычной ядовитости. – Используй все, что есть. Он должен выжить. Понял? Должен.
– Понял, Господин Хван. Но... комната холодная. И одеяла тонкие...
Пауза. Феликс, в полубреду, представил себе лицо Хёнджина – сжатые челюсти, взгляд, полный раздражения на эту навязаную заботу.
– Возьми мое запасное одеяло. Из шерсти. И принеси грелку. Каменную. – Распоряжение прозвучало как приговор. – И чтобы ему не мешали. Никто. Кроме тебя и меня.
Лекарь что-то пробормотал в знак согласия. Дверь приоткрылась, и Хёнджин вошел. Он остановился у порога, не подходя близко, как будто боялся заразиться или... или не знал, как себя вести. Его взгляд скользнул по Феликсу, сжавшемуся под одеялом, по его лицу, покрасневшему от жара, по спутанным светлым волосам на подушке. В глазах Хёнджина не было жалости. Было что-то похожее на досаду ученого, наблюдающего, как дорогой эксперимент идет наперекосяк из-за глупой случайности.
– Он... бредит? – спросил он лекаря, который возился у столика с травами.
– Пока нет, Господин Хван. Но ночью может начаться. – Лекарь помешивал что-то в горшочке над маленькой жаровней. Резкий, целебный запах полыни и других трав заполнил комнату.
Хёнджин кивнул. Он стоял еще мгновение, его пальцы нервно постукивали по рукояти ножа за поясом. Казалось, он хотел что-то сказать, сделать, но не знал что. Эта беспомощность раздражала его пуще болезни Феликса. Наконец, он резко развернулся и вышел, не сказав больше ни слова.
Феликс провалился в тяжелый, тревожный сон. Ему снились кошмары: пылающий дворец, крики Намгю, черные фигуры с кровавыми драконами, и повсюду – холодные, обсидиановые глаза Хёнджина, следящие за ним. Он метался, стонал, сбрасывал одеяло. Жар пылал внутри.
Он не знал, сколько времени прошло. Проснулся он от прикосновения. Холодная, влажная тряпка осторожно протирала его лоб, шею. Он открыл глаза, затуманенные жаром. В полумраке комнаты, освещенной лишь тусклым светом жаровни, склонилась над ним фигура. Не лекаря. Хёнджин.
Феликс замер, не веря своим глазам. Хёнджин сидел на низком табурете у кушетки. Его лицо в тени было непроницаемым, но движения... движения были удивительно осторожными. Он смачивал тряпку в тазике с прохладной водой, отжимал и прикладывал ко лбу Феликса, к вискам. Его пальцы, обычно такие жесткие и уверенные, касались кожи Феликса с неожиданной, почти неловкой бережностью. Он не смотрел на Феликса, его взгляд был устремлен куда-то в пространство, будто он делал это автоматически, против своей воли.
– Господин... Хван? – прошептал Феликс, голос был хриплым от болезни и изумления.
Хёнджин вздрогнул, словно пойманный на преступлении. Его рука замерла. Он резко отдернул тряпку, как будто она обожгла его. Его глаза, метнувшиеся на Феликса, вспыхнули знакомым холодным гневом, но в них читалась и паника – паника человека, застигнутого врасплох собственной слабостью.
– Молчи, – прошипел он. – И не двигайся. Ты мешаешь.
Но он не ушел. Он снова смочил тряпку, уже грубее, и снова приложил ко лбу. Его движения снова стали резкими, как будто он наказывал тряпку за свою мягкость. Феликс закрыл глаза. Прикосновение прохладной ткани приносило облегчение, но присутствие Хёнджина, его неловкая забота, были более оглушительными, чем сама лихорадка. Это было сюрреалистично. Устрашающе.
Хёнджин сидел молча, меняя компресс. Дыхание Феликса постепенно становилось ровнее, жар чуть спал под воздействием трав и прохлады. Вдруг Хёнджин встал. Он подошел к двери, выглянул, о чем-то коротко приказал стражнику. Через минуту стражник подал ему что-то маленькое и белое. Хёнджин вернулся к кушетке.
– Держи, – он бросил предмет на одеяло рядом с Феликсом. Тот открыл глаза. На грубой ткани лежало несколько белых ландышей, аккуратно сорванных с длинными стебельками. Они были чуть помяты, но их чистый, нежный аромат вдруг наполнил комнату, смешиваясь с горьковатым запахом лекарств. – От них... воздух свежее. Говорят. – Хёнджин произнес это сквозь зубы, не глядя на цветы или на Феликса, как будто оправдываясь за нелепый поступок. Его лицо было каменным, но кончики ушей под темными волосами, казалось, горели.
Он резко развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь, хлопнув дверью так, что задрожала перегородка.
Феликс лежал, глядя на хрупкие белые колокольчики рядом с собой. Аромат ландышей, напоминавший о саде камней, о мимолетном моменте покоя, был невыносимо сладким и горьким одновременно. Он поднял дрожащую руку, коснулся прохладного лепестка. Потом его взгляд упал на каменную грелку, завернутую в ткань у его ног, на толстое шерстяное одеяло, которого раньше не было. Заботу, принесенную ледяными руками врага.
Слезы, которых не было от боли и унижения, теперь подступили к глазам. От непонимания. От этой чудовищной, нелепой смеси жестокости и... чего-то еще. Он сжал стебелек ландыша в руке, чувствуя, как его хрупкость резонирует с его собственной слабостью. Хёнджин нарушил все правила их игры. Он показал щель в своей броне. И эта щель, эта нежелательная забота, была страшнее любой пытки. Она запутывала все. Стирала четкие грани между палачом и жертвой. Феликс закрыл глаза, втягивая аромат цветов, пытаясь заглушить хаос в душе и жар, снова начинавший разгораться. Битва теперь шла не только за тело, но и за саму суть их ненависти. И Хёнджин только что нанес удар по самому себе.