6
Эпиграф:
«Так сладок яд, что губит наслажденьем...»
— Уильям Шекспир (Сонет 129, перевод С. Маршака).
Работа в кабинете Хёнджина стала рутиной, странной и напряженной, но рутиной. Феликс научился существовать в этом пространстве между ненавистью и необходимостью. Его спина зажила, оставив лишь тянущие шрамы и память о боли. Силы вернулись, и с ними – острота ума и наблюдательности. Он видел все: как Хёнджин хмурился, читая донесения о безумных законах, издаваемых Намгю (точнее, Советником Кимом) в столице; как его пальцы сжимались в кулак при упоминании имени брата; как его взгляд, холодный и оценивающий, все чаще задерживался на нем самом – не на пленнике, а на работающем человеке за столом.
Однажды, после особенно долгого и изматывающего дня, когда Феликс закончил сводить воедино отчеты о поставках оружия из трех разных контрабандистских сетей, он почувствовал, как голова тяжелеет от напряжения. Воздух в кабинете, всегда наполненный запахом бумаги, воска и камня, казался спертым. Он непроизвольно потянулся, разминая затекшую шею, и его взгляд упал на узкое окно. За полупрозрачной бумагой маячил серый свет – день клонился к вечеру, но дождя не было.
– К завтрашнему, – раздался резкий голос Хёнджина. Он стоял у своего стола, просматривая только что законченный Феликсом отчет. Его лицо было недовольно. – В сводке по сети Пак нет точного указания точки передачи у перевала Чирисан. Это критично. Исправь.
Феликс вздохнул внутренне. Он знал, что это приблизительное место, точку выбирали в последний момент из соображений безопасности. Но спорить было бесполезно.
– Да, Господин Хван, – ответил он монотонно. – Я уточню источники. Но, возможно, точное место будет известно только в день передачи...
– Не "возможно", – отрезал Хёнджин, не глядя на него. – Точно. К завтрашнему утру. – Он швырнул отчет обратно на стол Феликса. – И дышишь ты слишком громко. Отвлекаешь.
Феликс сжал зубы. Это было уже откровенной придиркой. Он молча взял свиток, готовясь снова погрузиться в цифры и названия. Но напряжение и духота давили. Он снова мельком глянул на окно. Так хотелось просто... глотнуть свежего воздуха. Увидеть небо. Хотя бы через бумагу.
Хёнджин поднял голову. Его острый взгляд поймал этот мимолетный жест Феликса. Он не сказал ничего. Простоял секунду, глядя на него с тем же недовольным выражением. Потом резко хлопнул ладонью по столу.
– Ладно! Хватит. Ты сидишь здесь, как затхлый гриб. Иди подыши, пока не завонял весь кабинет. Полчаса. Не больше. Чон Хо! – он крикнул стражнику у двери. – Проводи его во внутренний двор. И следи. Шаг в сторону – стреляй.
Феликс замер, пораженный. Выход? На улицу? Пусть под присмотром, но... Это было неожиданно. Он видел, как на лице Хёнджина мелькнуло раздражение – не только на него, но и на собственную слабину. Как будто он сам не понимал, зачем это делает.
– Что стоишь? – рявкнул Хёнджин. – Или передумал?
– Нет! – поспешно встал Феликс, чуть не опрокинув стул в непривычной спешке. – Благодарю, Господин Хван. – Слова благодарности резали ему горло, но инстинкт самосохранения был сильнее.
Чон Хо, массивный и всегда молчаливый дракон, жестом велел следовать. Феликс вышел из кабинета, впервые за долгие недели ступив в каменный коридор не по пути в камеру или лечебницу. Сердце колотилось странно – не от страха, а от чего-то другого. Предвкушения? Опасности?
Они спустились по лестнице вниз, прошли через несколько мрачных переходов и вышли не в тот главный двор, где его пороли, а в другой, меньший по размеру, скрытый высокими стенами башен. И Феликс замер.
Это был сад. Но не такой, как он представлял. Ни деревьев, ни пышных цветов. Сад камней.
Пространство было тщательно выложено светлым, отполированным временем и водой гравием, образующим волнистые узоры, напоминающие море. На этом "море" были "острова" – тщательно подобранные, величественные камни разных размеров, форм и оттенков серого, зеленоватого, почти черного. Одни возвышались, как горные пики, другие лежали плавно, как спящие драконы, третьи образовывали миниатюрные гроты. Мхи и лишайники покрывали их основания, добавляя пятна изумрудной зелени и охры. Все было продумано до мелочей: тень от высокой стены падала ровно на половину сада, создавая контраст света и тьмы; где-то тихо журчала невидимая вода, стекая по скрытому желобку в небольшой каменный бассейн, наполненный чистой, прозрачной водой, в которой отражалось небо. Воздух был чистым, влажным, пахнущим камнем, мхом и тишиной.
Феликс невольно ахнул. После месяцев темницы, каменных стен кабинета, запаха крови и страха... Эта безмолвная, медитативная красота ударила ему в грудь. Он забыл про Чон Хо, стоящего у входа с рукой на рукояти хварана. Он сделал шаг вперед, потом еще один, его глаза жадно впитывали каждую деталь: игру света на полированной поверхности валуна, причудливую форму скального "острова", крошечный белый цветок, пробившийся у подножия самого большого камня в затененном углу. Это был ландыш. Одинокий, хрупкий, но совершенный в своей простоте. Феликс всегда любил ландыши. Их чистый, нежный аромат напоминал ему о первых веснах во дворце, о надежде...
Он не заметил, как подошел к цветку, присел на корточки (спина кольнула напоминанием), осторожно коснувшись пальцем белого колокольчика. Маленькое чудо в этой суровой крепости. Уголок губ Феликса дрогнул в едва уловимой, непроизвольной улыбке. Первой настоящей улыбке за долгое время. Он закрыл глаза, вдыхая тонкий, еле уловимый аромат.
Он не видел Хёнджина.
Тот стоял в тени арочного прохода, ведущего в сад из башни. Он пришел проверить – просто так, мимоходом. И застыл. Его привела сюда не забота о пленнике, а внутреннее беспокойство, раздражение от собственного поступка. Он ожидал увидеть Феликса, робко жмущегося у стены под бдительным взглядом Чон Хо. Или расхаживающего по гравию с опаской.
Он увидел нечто иное. Увидел, как этот светловолосый чужестранец, этот "инструмент мести", этот вечный раздражитель, стоит посреди его сада камней – места силы, созерцания, куда он сам приходил, чтобы обрести ясность мысли и подавить ярость. Увидел, как Феликс прикасается к тому самому проклятому ландышу, который почему-то вырос в тени камня в этом году и который он сам недавно заметил с досадным недоумением (зачем здесь цветок? Это нарушает строгость!). Увидел... улыбку. Мимолетную, искреннюю, преображающую измученное лицо в нечто светлое и... прекрасное.
Что-то внутри Хёнджина сжалось. Не гневом. Не ненавистью. Чем-то острым, незнакомым и потому вдвойне опасным. Гневным удивлением. Как будто его личное пространство, его святилище, было осквернено не наглостью, а... этой тихой радостью. Этим простым умением видеть красоту в камне и в хрупком цветке. В том, что он, Хёнджин, всегда воспринимал лишь как элементы композиции, символы стойкости и вечности, Феликс увидел нечто большее. И это "большее" было для Хёнджина чуждым, раздражающим, как песчинка в глазу.
Он не крикнул. Не вышел. Он просто стоял в тени, сжав кулаки, его обсидиановые глаза прищурены, следя за каждым движением Феликса. За тем, как тот осторожно обходит камни, как его пальцы скользят по мху, как он останавливается у бассейна, заглядывая в отражение неба и высоких стен. В этом пленнике не было страха сейчас. Было... спокойствие? Погруженность? Хёнджин ненавидел это спокойствие. Оно не вязалось с образом жертвы, сломленного орудия.
Феликс почувствовал взгляд. Ощущение было физическим – как прикосновение льда к шее. Он резко обернулся. И увидел его. Хёнджина в тени арки. Неподвижного. Лицо скрыто тенью, но поза была напряженной, как у хищника перед прыжком. Улыбка мгновенно слетела с лица Феликса, сменившись привычной настороженностью и ненавистью. Он выпрямился, отступив от бассейна.
– Время вышло, – прозвучал голос Хёнджина. Он вышел из тени. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря – гнев, растерянность, раздражение. – Чон Хо! Верните его в кабинет. К работе.
– Да, Господин Хван, – Феликс опустил голову, стараясь скрыть дрожь, внезапно пробежавшую по телу. Он прошел мимо Хёнджина, чувствуя на себе его жгучий взгляд. Воздух между ними снова наэлектризовался ненавистью, но теперь в нем витало что-то новое, невысказанное.
Чон Хо повел его обратно. Феликс шел, глядя под ноги, но в душе бушевало. Этот сад... этот цветок... Это был проблеск чего-то настоящего, красивого, в этом аду. И Хёнджин отнял его. Отнял так же грубо, как все остальное. Он ненавидел его еще сильнее.
Вечером, когда Феликс корпел над уточнением точки передачи у перевала Чирисан (он нашел способ связаться с агентом через Чон Хо, удивив стражника своей настойчивостью), дверь кабинета открылась. Вошел Хёнджин. Он прошел к своему столу, что-то искал в ящике. Феликс старался не смотреть на него, сосредоточившись на иероглифах.
Хёнджин вдруг остановился. Его взгляд упал на Феликса. Не на работу. На него. На его светлые волосы, освещенные масляной лампой. На сосредоточенный изгиб бровей. На тонкие пальцы, держащие кисть.
– Ангелок... – слово сорвалось с его губ неожиданно, тихо, почти задумчиво. Не с сарказмом, не со злобой. С какой-то странной интонацией, которую Феликс не мог распознать.
Феликс вздрогнул, поднял голову. Их взгляды встретились. В глазах Хёнджина не было привычного льда. Было что-то смущенное, раздраженное, почти растерянное. Как будто он сам удивился тому, что сказал.
Он резко отвернулся, хмурясь, словно отгоняя навязчивую мысль.
– Не отвлекайся! – бросил он уже резко, привычно-холодным тоном, выходя из кабинета и громко хлопнув дверью.
Феликс остался сидеть, кисть замерла над бумагой. "Ангелок". Но не так, как раньше. Не как издевка. Почти... как констатация. Как если бы Хёнджин увидел что-то в саду – то сияние на его лице, тот интерес к хрупкому цветку – и это что-то навеяло ему это прозвище с новой, тревожной для него самого силой.
Он посмотрел на узкое окно. Там, за бумагой, был сад камней. И одинокий белый ландыш в тени. И взгляд Хёнджина, полный непонятной ярости от увиденной красоты. Феликс снова почувствовал ту смесь страха и странного, запретного удовлетворения. Он раздражал его. Не только как пленник, не только как напоминание о Намгю. Чем-то другим. Чем-то личным. И это "что-то" было связано с ландышем в камнях.
Тонкая грань была пройдена. Дракон заметил не только ум своего пленника, но и его способность видеть свет. И это зрелище обожгло его сильнее, чем плевок или попытка побега. Феликс невольно коснулся пальцем своего виска, где лежала прядь светлых волос. "Ангелок". Теперь это слово звучало в его голове по-другому. Не как оскорбление. Как вызов. И как оружие, о котором он даже не подозревал.
Пояснение:
Сад камней (карэсансуй) — это минималистичный японский дзен-сад из камней и гравия, созданный для созерцания и медитации, где камни символизируют горы/острова, а расчесанный гравий — воду.