3
Эпиграф:
«Не дано судьбой нам избежать того, что ждет за поворотом дороги.»
- Конфуций.
Тряска повозки слилась в монотонный, изматывающий гул. Мешок на голове впивался грубыми волокнами в кожу, перекрывая воздух, смешивая запахи пыли, конского пота, своей собственной паники и едкого дыма, который еще долго витал в воздухе после оставленного позади пылающего дворца. Феликс лежал, скованный не только веревками, впивавшимися в запястья и лодыжки, но и ледяным оцепенением ужаса. Крик Намгю, тот безумный, надломленный вопль, все еще стоял у него в ушах, заглушая скрип колес и фырканье лошадей. «Ваше Высочество... Жив ли? Сошел ли с ума окончательно?» Мысли метались, как пойманные птицы, не находя выхода. Его везли. Неизвестно куда. Неизвестно зачем. К нему. К Хёнджину.
Путешествие длилось вечность. Солнце, поднимаясь, пробивалось сквозь грубую ткань мешка, делая темноту менее абсолютной, но не менее удушающей. Жара становилась невыносимой под рогожей. Его мучила жажда, тело ныло от неудобной позы и синяков, оставленных грубыми руками похитителей. Иногда повозка останавливалась. Слышались приглушенные голоса, окрики на том же непонятном жаргоне, фырканье сменных лошадей. Ему сухо, без слов, подносили к губам ковш с тепловатой, затхлой водой. Он пил жадно, захлебываясь, не в силах отказаться. Еду не предлагали.
Ночь сменила день, и снова наступила ночь. Ландшафт, угадываемый по звукам и наклонам повозки, изменился. Ровный гул дороги сменился неровной тряской по ухабам. Воздух стал чище, острее, с примесью хвои и влажного камня. Стало заметно холоднее. Они поднимались в горы.
Наконец, глубокой ночью, повозка резко остановилась. Феликс услышал скрежет тяжелых ворот, отодвигаемых засовы, приглушенные команды. Повозка тронулась снова, проехала еще немного по неровной, вероятно, вымощенной камнем поверхности, и остановилась окончательно. Лошади стали. Наступила тишина, звенящая после долгого пути, нарушаемая только фырканьем лошадей и далеким завыванием ветра в скалах.
Его грубо вытащили из повозки. Ноги, затекшие и скованные, подкосились, и он рухнул бы на камни, если бы сильные руки не удержали его под мышки. С него сорвали мешок.
Феликс зажмурился, ослепленный даже тусклым светом факелов после долгой темноты. Когда он смог открыть глаза, дыхание перехватило.
Он стоял во внутреннем дворе горной крепости. Высокие, циклопические стены из темного, почти черного камня вздымались в ночное небо, теряясь в темноте. Они казались продолжением самой горы, неприступными и древними. Над стенами нависали зубчатые башни, их узкие бойницы смотрели вниз, как слепые глаза. Воздух был ледяным, разреженным, пахнущим снегом, скалами и вековой пылью. Факелы, закрепленные в железных кольцах на стенах, бросали неровные, пляшущие тени, превращая двор в театр жутких теней. Ни деревца, ни кустика - только голый камень под ногами, да редкие, корявые наросты лишайника на стенах. Где-то высоко каркала ворона.
Его окружили те же черные фигуры. Их плащи сливались с мраком стен, только кроваво-красные драконы на спинах отсвечивали в огне факелов. Маски все еще скрывали лица. Они стояли молча, неподвижно, как изваяния. Только их дыхание, парящее в холодном воздухе, выдавало, что это живые люди.
Заскрипела массивная дверь из черного дерева и железа в основании одной из башен. Из темного проема вышел человек. Не в черном плаще. Он был одет в простые, но добротные одежды горного воина: темно-серые штаны «паджи», заправленные в высокие сапоги из грубой кожи, и стеганый темно-синий жилет поверх белой рубахи с высоким воротом. Его руки были скрещены за спиной. Но это не имело значения. Весь его вид излучал абсолютную власть, холодную и безжалостную.
Хван Хёнджин.
Он был высоким, почти на голову выше большинства окружавших его людей. Темные волосы, без пучка наследного принца, свободно падали на плечи и на высокий лоб, обрамляя лицо. Лицо... Оно было удивительно красивым в своей строгости - высокие скулы, прямой нос, сильный подбородок. Но красоту эту перечеркивали глаза. И взгляд. Глаза цвета темного обсидиана, холодные, лишенные всякой теплоты, лишенные... чего-то человеческого. Взгляд был острым, как отточенная катана, способный, казалось, разрезать плоть и душу одним движением. Он медленно прошел через двор, его шаги отдавались гулким эхом по камням. Черные фигуры расступились перед ним, как вода перед скалой, склонив головы в глубоком, безмолвном поклоне.
Хёнджин остановился в двух шагах от Феликса. Его обсидиановые глаза скользнули по нему с ног до головы, оценивающе, без тени интереса, как смотрят на вещь. На дорогую, но ненужную вещь. Взгляд задержался на светлых, спутанных и пыльных волосах, на бледном лице с синяком под глазом (видимо, от удара при захвате), на порванном и запачканном сажей и кровью зеленом шёлке «чогори». В глазах Хёнджина мелькнуло что-то - не презрение, не гнев. Скорее... разочарование? Усталость?
- Так вот он, - произнес Хёнджин. Голос был низким, бархатистым, но в нем не было ни капли тепла. Он звучал, как скольжение льда по камню. - Фамельяр будущего короля. Личное доверенное лицо... Намгю. - Имя брата он произнес с ледяной интонацией, растягивая слоги, словно пробуя на вкус что-то гнилое. - Я ожидал... большего. Золотого идола. А не этого перепачканного птенца.
Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не от страха. От ярости. Эта холодная насмешка, этот взгляд свысока... Он выпрямился во весь рост, насколько позволяли скованные ноги и усталость, встретив взгляд Хёнджина. Его медовые глаза, обычно теплые и наблюдательные, теперь горели огнем.
- Где Намгю-гун? - выдохнул он, голос был хриплым от жажды и напряжения, но твердым. - Что вы с ним сделали?
Хёнджин слегка приподнял бровь, как будто удивленный, что "птенец" заговорил.
- Намгю-гун? - он повторил с той же ядовитой интонацией. - Ты все еще цепляешься за его титул? Смешно. Твой гун сейчас, вероятно, катается по полу своих опозоренных покоев, пуская слюни и призывая маму. Или своего пропавшего Ликс~а. - Уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но лишенном всякой радости. - Он жив. Пока. Для него это, пожалуй, хуже смерти. Идеальная месть, не находишь?
Феликс сглотнул ком в горле. Образ обезумевшего Намгю был слишком ярок, слишком болезнен.
- Месть? - он заставил себя говорить громче. - За что? За то, что он был сыном своего отца? За то, что не последовал в изгнание за предателем?
Мгновенная тишина. Даже ветер в скалах будто замер. Черные фигуры вокруг напряглись. Хёнджин не двинулся, но его взгляд... Его взгляд стал еще острее, холоднее. В глубине черных зрачков вспыхнул опасный огонек чистой, неразбавленной ненависти.
- Предатель? - он произнес слово тихо, но так, что оно прозвучало громче любого крика. Он сделал один шаг вперед. Феликс почувствовал, как его обдает волной холода, исходящего от этого человека. - Ты, щенок, выкормыш чужеземцев, смеешь бросать мне в лицо это слово? Ты, который лизал пятки тому, кто украл мой трон? Кто оклеветал меня перед отцом? Кто изгнал меня, как собаку, в то время как ты и твой жалкий гун пировали в моем дворце?!
Его голос нарастал, оставаясь при этом ужасно контролируемым, как шипение змеи перед ударом. Он был в сантиметре от Феликса. Феликс чувствовал его дыхание - холодное, как горный ветер.
- Я - Хван Хёнджин, - прошипел он, и в его голосе зазвучала тысячелетняя ярость изгнанных принцев, лишенных короны. - Законный наследник трона Чосона. Тот, кого твой господин называет братом - ублюдок, плод интриг и лжи. И его время... и твое время лизать ему сапоги... подошло к концу. Ты здесь не как гость, фаворит. Ты здесь как орудие. Орудие его страданий. И ты будешь полезен ровно настолько, насколько продлишь его агонию. Понял?
Феликс не отступил. Страх был, да. Но сильнее была ярость за Намгю, за разрушенный дворец, за поруганное королевство. Он плюнул. Прямо в лицо Хёнджину.
Слюна, смешанная с пылью и кровью, попала Хёнджину на щеку, чуть ниже глаза. Мгновение абсолютной тишины. Даже вороны замолчали. Черные фигуры замерли, как каменные изваяния. Хёнджин не двинулся. Он медленно, очень медленно поднял руку и тыльной стороной ладони стер плевок. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Но в глазах... В глазах бушевал ад. Холод сменился бешеным, первобытным гневом.
Без слова, без предупреждения, его рука взметнулась. Удар был стремительным, как удар кобры. Тыльной стороной кулака он со всей силы ударил Феликса по лицу.
Феликс не успел даже вскрикнуть. Мир взорвался белой болью. Он полетел назад, ударился спиной о камень мостовой, оглушенный, с хлынувшей из разбитой губы кровью, заливающей рот и подбородок. Звон в ушах заглушил все.
Хёнджин стоял над ним, дыша чуть глубже обычного. Он вытер ладонь о свой жилет, глядя на окровавленную руку Феликса с таким выражением, словно разглядывал нечистоты.
- Отведите его в Северную Башню, - произнес он тем же ледяным тоном, что и вначале, будто ничего не произошло. - Комната под самой крышей. Приковать к стене. Кормить хлебом и водой. Через день. - Он повернулся, чтобы уйти, но на мгновение остановился, бросив последний взгляд на Феликса, пытавшегося подняться на локтях, с окровавленным лицом и все еще горящими ненавистью глазами. - И пусть привыкает к темноте. Ангелкам не место на свету.
Его фигура растворилась в темном проеме двери. Черные фигуры молча схватили Феликса под руки, грубо подняли на ноги. Боль в челюсти была невыносимой, голова гудела. Его поволокли через мрачный двор к высокой, узкой башне в северном углу крепости. Внутри пахло сыростью, плесенью и холодным камнем. Они поднялись по бесконечной, крутой винтовой лестнице, ступени были стертыми и скользкими. Феликса толкали, он спотыкался, ударяясь коленями и локтями о каменные стены. Выше и выше. Воздух становился еще разреженнее и холоднее.
Наконец, они остановились у низкой, дубовой двери, окованной железом. Один из драконов отодвинул тяжелый засов. Дверь со скрипом открылась, выпустив волну затхлого, ледяного воздуха. Комната была крошечной, почти клеткой. Пол каменный, голый. Ни окна. Ни мебели. Только кольцо, вбитое в стену на высоте полуметра от пола, и короткая, тяжелая цепь с кандалами на конце. На стене напротив - крюк для факела, но он был пуст. Единственный свет лился из коридора, но его было мало.
Его втолкнули внутрь. Один из людей молча пристегнул кандалы к его лодыжке - звон металла был зловещим в тишине. Другой бросил на пол у двери деревянную миску с водой и черствую лепешку хлеба. Без слов они вышли. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Задвинулся засов. Звук был похож на удар гроба.
Темнота. Абсолютная, густая, как смола. Только в щель под дверью пробивалась тонкая полоска света от факела в коридоре. Феликс остался один. Скованный. В темноте. С разбитым лицом, ноющим телом и оглушающим гулом в голове. Запах крови во рту смешивался с запахом плесени и отчаяния.
Он отполз к стене, нащупал спиной холодный камень, прижался к нему. Цепь звякнула, ограничивая движение. Он дотронулся языком до разбитой губы - больно, солоноватый вкус крови. «Ангелкам не место на свету.» Слова Хёнджина, произнесенные с ледяной жестокостью, эхом отдавались в темноте.
Феликс закрыл глаза, хотя в темноте это не имело значения. Он представил сад дворца Чхандоккун. Теплое солнце на спине. Аромат цветущей вишни. Лицо Намгю, спокойное и улыбающееся, каким оно было... вчера? Позавчера? Целую вечность назад. Где он теперь? Что с ним?
Слезы подступили к горлу. Жгучие, горькие. Он сглотнул их, сжав кулаки. Нет. Он не позволит им сломать себя. Не позволит ему. Хван Хёнджин хотел орудие? Хотел сломить Намгю через него? Он ошибался. Феликс не был вещью. Он был живым. И пока он жив, он будет бороться. За себя. За Намгю. За Чосон.
Он нащупал на полу миску с водой. Вода была затхлой, тепловатой. Он сделал глоток, смывая кровь с губ. Потом отломил кусок черствого хлеба. Он был жестким, как камень, безвкусным. Он заставил себя жевать. Глотать. Нужны силы. Силы для того, чтобы выбраться из этой каменной клетки. Силы для того, чтобы пережить Дракона.
Он прижал лоб к холодному камню стены. Боль в челюсти пульсировала в такт ударам сердца. В кромешной тьме Северной Башни, прикованный цепью к стене, Феликс начал свой первый день в плену. День первый из многих. Первый шаг в неизвестность, где ненависть его тюремщика уже начала свой странный, непредсказуемый танец вокруг света, который он, сам того не желая, нес в себе. Ангелок в клетке Дракона. Игра только начиналась.