Длительный срок
Два дня.
Два бесконечных дня как показалось Сонику, с тех пор как его изгнали. Два дня, что он жил на краю мира — вместе с тем, кого называли чудовищем, но кто заботился о нём внимательнее, чем весь остальной светлый мир за все годы.
Скрипучие ступени старой мельницы прогибались под весом Соника. Он сидел, подтянув колени к груди, обняв их руками так крепко, словно только так мог не развалиться на части. Доски под ним были шероховатыми, пропитанные временем и дождями; в щелях между ними зеленела мохнатая трава. Ветер, пробираясь сквозь дырявую крышу и разбитые окна мельницы, завывал глухо, как далекий хор.
Отсюда, с этого пригорка, открывался вид, который он знал до боли — золотые пятна соломенных крыш, что переливались в лучах уходящего солнца, дым из труб, что вился тонкими лентами и таял в вечернем небе, фигурки людей, занятых мелкими делами. Кто-то стаскивал дрова во двор, кто-то чинил изгородь, а кто-то спешил к звонку колокола, зовущего на собрание.
И всё же, это не просто картинка. Это его жизнь. Его прошлое.
Вон там, за поворотом, у дуба — пекарня Эми. Сейчас она наверняка только что вытащила из печи новые буханки — хлеб с потрескавшейся золотой коркой, разные виды булочек, а запахи, от которого кружилась голова. Я мог почти почувствовать, как воздух в том месте пропитан тёплой сладостью. Эми, её розовые шипы собраны в ленту, щёки горят от жара печи...
А чуть дальше — колодец. Старуха Мэри наверняка опять сидит на скамейке, ворчит, что я всё время ношусь, будто угорелый, пугаю кур и скот. Но потом — всё равно подсовывает кусок пирога с вишнями. «На, ешь, всё равно не усидишь», — так она всегда говорила...
Соник сжал кулаки до боли. Ногти впились в ладони. Ком подступил к горлу, горячий и колючий. Но слёзы не шли. Казалось, они высохли где-то в ту ночь, когда он впервые увидел ненависть в глазах тех, кто раньше кричал его имя с радостью.
— Ностальгия — опасная штука.
Голос прозвучал за спиной, тихий и холодный. Соник вздрогнул так, будто его окатили ледяной водой. Он не услышал, как тот подошёл.
Шэдоу обогнул угол мельницы. Лучи заката скользнули по его лицу. Сейчас на нём не было плаща, просто бордовая рубашка .Его алые глаза щурились от света — чуждого, резкого, но в них было только усталость.
— Я не ностальгирую, — глухо пробормотал Соник, уткнувшись взглядом в землю. Слова звучали так же жалко, как и он сам. И он знал: бессмысленно врать. Шэдоу всегда видел его насквозь. Словно умел читать даже те мысли, которые сам Соник боялся себе признать.
Вампир не стал спорить. Он просто сел рядом, на ту же ступень, так тихо, что доски почти не скрипнули. Его плечо коснулось плеча Соника, и холод пронзил насквозь, но не обжёг — лишь будто остудил воспалённое сердце.
Долгая пауза. Только ветер гулял по пустым жерновам, посвистывал в дырах и напоминал: время идёт.
— Ты можешь вернуться, — с ноткой грустью проговорил Шэдоу.
Эти слова прозвучали неожиданно. Соник резко повернул голову, уставившись на него.
— Что?
Шэдоу смотрел куда-то вдаль, на деревню, на людей, которых он никогда не называл своими.
— Скажи им, что я тебя удерживал. Что я загипнотизировал, связал, заставил... что угодно. Они поверят.
Соник почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
— Ты... ты предлагаешь мне их ОБМАНУТЬ? После всего, что было?
Вампир чуть склонил голову. Его лицо оставалось каменным, но в глазах промелькнула тень — то ли сожаление, то ли печали.
— Я предлагаю тебе выбор. Ты всё ещё можешь быть с ними. Их помощником. Солнечным мальчиком. — он сделал паузу и едва заметно усмехнулся, — А не... со мной.
Ни обвинения. Ни просьбы. Просто факт, как будто он говорил о чужой судьбе, а не о собственной.
Соник хотел возразить, но слова застряли. Внизу, в деревне, ударил колокол. Глухой, протяжный звон поднимался в небо, и казалось, что звенит сам воздух. Жители собирались на собрание. Может, снова будут решать, как ловить «чудовище».
Звук был далёким, чужим. И всё же больно бил прямо в сердце.
Он закусил губу, пытаясь разогнать мысли. Представил: вот он встаёт, бежит вниз, входит на площадь. Сначала тишина, потом радостные крики, кто-то бросается его обнимать... А потом? Потом тишина снова. И взгляды. Долгие, холодные, настороженные. Шёпот за спиной. Подозрение в каждом движении.
— Я не хочу возвращаться с ложью, — тихо сказал он наконец. Его голос сорвался, но он собрался и повторил твёрже: — И не хочу бросать тебя.
Эти слова зависли в воздухе, словно сами удивились, что вырвались наружу.
Шэдоу повернул голову. Его алые глаза светились — растерянностью. Как будто он увидел в Сонике равного.
Он поднял руку, медленно, будто боясь спугнуть, и коснулся его щеки. Вечный холод. И всё же Соник не отпрянул. Прикосновение было странно правильным — как если бы оно подтверждало то, что он сам боялся признать.
— Какой же ты дурак... — тихо произнёс Шэдоу.
В деревне стало тихо.
Не той мирной, сонной тишиной, что бывает в жаркий полдень, когда все живое прячется от палящего солнца в тени раскидистых дубов. И не той, предрассветной, когда туман стелется над рекой, а воздух свеж и полон ожидания нового дня. Нет. Это была странная, тяжёлая тишь, будто сам воздух пропитался расплавленным свинцом, давя на уши и приглушая любой звук. Даже куры, вечно суетливые и громкие, копошились у заборов молча, не раздавалось привычного гоготания и пересудов у колодца, где обычно собирались деревенские бабы делить и новости, и сплетни.
Эми Роуз машинально месила тесто, её руки, помня каждое движение, сами выполняли многовековой ритуал — скользили по упругой, податливой массе, сминали, складывали, переворачивали. Мука, как мелкий снег, покрывала её розовый иглы и кончики перчаток. Но что-то было не так. Ритм сбился.
Она неосознанно замерла, прислушиваясь. К чему? К тишине.
Стук в дверь, от которого всегда вздрагивали стеклянные банки с ванилью, не раздавался. Не звучало радостное, с придыханием от скорости: "Эми, пахнет потрясающе! Я за версту почуял!" Не было этого знакомого, такого родного топота ног, когда Соник врывался в пекарню, едва успев притормозить, оставляя за собой шлейф пыли и искр. Он сразу тянул руки к ещё дымящейся сдобе, неизменно получая шлепок деревянной лопаткой по пальцам, и тогда его смех, звонкий и беззаботный, наполнял помещение до самых стропил.
Тесто вдруг показалось ей безжизненным, слишком липким и вязким. Оно было просто комком муки, воды и чего то еще. Сжав зубы, Эми с силой швырнула его обратно в глубь деревянной квашни. Комк с глухим хлюпающим звуком прилип к стенке.
— Чёрт! — вырвалось у неё, громко и отчётливо, хотя она редко позволяла себе ругаться. Эхо проклятия одиноко раскатилось по пустой пекарне.
У старой мельницы, чьи лениво поворачивающиеся лопасти были единственным движением в этой застывшей картине, старик Томас кряхтел, волоча за собой очередной неподъёмный мешок с мукой. Его сгорбленная, измождённая годами спина дрожала от непосильного напряжения. Капли пота, солёные и едкие, застилали глаза.
— Эх, где ты, сорванец... — прошептал он, отирая пот со лба грязным платком. — Объявись сейчас, а?
Раньше стоило ему только сделать первый стон, как уже мелькали синие шипы, проворные, сильные руки хватали самый тяжелый груз, будто он был набит пухом, а звонкий, полный задора голос выкрикивал: "Давай-ка, дед, отойди, я сам!"— И старик кричал в ответ: "Тебе ещё на моих похоронах стоять, не надрывайся!"
Старик оглянулся по привычке, с немой надеждой в потухших глазах — но двор был пуст и безмолвен. Только полосатый котёнок возился в пыльном углу, терзая свою ничтожную мышиную добычу. И эта обыденная картина вдруг показалась Томасу символом всеобщего упадка.
На лужайке у речки, где трава всегда была особенно зелёной и мягкой, дети играли в салки. Но игра шла какая-то вялая, бездушная. Не слышалось оглушительного визга, заливистого смеха, топота босых пяток по нагретой земле. Они просто бегали по кругу, словно выполняя тягостную обязанность.
— Он бы нас уже десять раз поймал, — хмуро, с досадой в голосе, сказал рыжий мальчуган, самый шустрый и азартный из всей ватаги. Он остановился, тяжело дыша, и уставился на пустую дорогу, уходящую в лес.
Девочка с двумя длинными косичками подхватила плоский камешек, швырнула его в воду. Камень отскочил лишь один раз и утонул, не оставив следа. —А потом бы сделал вид, что споткнулся, и поддался... чтобы мы его всё-таки догнали... — тихо добавила она.
Они переглянулись. Больше нечего было сказать. Игра как-то сразу разладилась и умерла сама собой. Дети молча разошлись по домам.
Вечерний сход у колодца, традиционное место для завершения дня, проходил без обычных жарких споров о урожае, без подначек и громкого, идущего из самого живота, смеха. Люди стояли небольшими, отстранёнными кучками, переговаривались вполголоса, бросая тревожные взгляды на темнеющий лес.
Староста Генрих, опираясь на свою узловатую палку, печально качал седой головой:
— А ведь он... он всегда первым приходил на помощь. Не дозваться было, сам являлся. Помните, когда сарай у Джексона горел? Кто таскал вёдра, быстрее всех? Кто на крышу заскакивал, чтобы искры потушить?
Кузнец Джек, обычно краснолицый и самый громогласный на всю округу, молча кивнул, глядя в землю. Его могучие пальцы нервно перебирали складки на рубахе.
— И грибы... в тот неурожайный год, когда картошка сгнила... он для всех их собирал в Чёрном лесу, куда мы и соваться боялись, — неожиданно, тонким, дребезжащим голосом проговорила старуха Мэри. Все удивлённо повернулись к ней — обычно именно она больше всех ворчала и шипела на "этого вертлявого, непутевого сорванца, только пыль столбом".
Тишина повисла снова, но теперь она была ещё тяжелее, будто влажное шерстяное покрывало, наброшенное на всех.
Вдруг кузнец с силой, со всей своей богатырской мощи, швырнул свою кожаную, пропитанную потом шапку оземь:
— Да чёрт возьми, может мы... может мы все тогда погорячились?! А?
Все взгляды, полные вины, надежды и отчаяния, обратились к Эми. Она стояла чуть поодаль, сжимая в руках краешек своего фартука, бессознательно вытирая испачканные в муке и слезах пальцы. Она не знала что делать или ответить.
— Он... он сам выбрал его, — резко, почти выкрикнула она, но голос предательски дрогнул и сорвался на последнем слове, выдав всю её боль.
Самый младший из дровосеков, обычно робкий и вечно юлящий паренёк, неожиданно выступил вперёд, сжав кулаки:
— А может, мы сами его толкнули в эти объятия? Своими подозрениями? Своим недоверием? Помните, что мы кричали ему вслед?
Эми зажмурилась. Она вспомнила. Вспомнила не просто уход. Она вспомнила последний взгляд Соника, брошенный через плечо, — потерянный, полный такой немой боли и разочарования, что её до сих пор пронзала холодная игла. Её собственные слова, выкрикнутые тогда сгоряча, полные обиды:! Ты предатель!
И в этот самый миг, будто в ответ на обрушившуюся на них тяжелую душу, над деревней пронёсся внезапный, порывистый ветер. Он был неестественно резким и холодным. Он закрутил солому на крышах, зашевелил, словно чьи-то невидимые пальцы, листья в спящих садах, застонали в трубах. Он пролетел по главной улице, будто незримая, могущественная рука проводила по всему поселению, сметая старую пыль и принося что-то тревожное.
На рассвете, когда первые робкие лучи солнца только начали золотить верхушки самых высоких сосен, жители деревни уже собрались у колодца. Бессонная ночь, полная тягостных раздумий, оставила синеватые тени под их глазами, но в движениях, в сжатых кулаках, в прямых спинах появилась неукротимая решимость. Они молча переглядывались, понимая, что слова здесь излишни. Пришло время действий.
— Ну, и где же его теперь искать? — растерянно, почти беспомощно спросил кузнец Джек, с силой потирая свой затылок, будто надеясь нащупать там ответ. — Он же как ветер. Мог уйти куда угодно.
Тишина повисла на мгновение, густая и нерешительная. И тут Эми, стоявшая чуть поодаль, у края толпы, словно не решаясь быть в центре, вдруг резко подняла голову. В её изумрудных глазах вспыхнула искра.
— Мельница... — тихо, но чётко произнесла она. — Старая мельница. Я... я каждый раз из окна пекарни видела, как он туда ходил на рассвете. Говорил, ему нравится смотреть, как солнце будит реку. И сейчас она понимала почему он туда ходил, чтобы встречаться с тем вампиром.
В её голосе звенела та самая хрупкая надежда, которую она тщетно пыталась скрыть за слоем показной суровости. Это была зацепка. Единственная.
Толпа двинулась в путь медленно, нестройной, колеблющейся группой, словно боялась не столько того, что не найдет, а того, что найдет. Они шли по росе, оставляя за собой тёмные следы на серебряной траве. Эми шла впереди всех, крепко, почти до боли сжимая в руках небольшой узелок, завёрнутый в чистую льняную тряпицу. Оттуда исходил тёплый, сладкий аромат — внутри лежала ещё тёплая булочка, его любимая, с двойной порцией корицы, которую она, не сомкнув глаз, испекла перед самым рассветом. Этот запах был её талисманом, её молитвой.
— Мы просто... поговорим, ясно? — неуверенно, больше для самого себя, пробормотал кузнец, но его пальцы нервно сжимали и разжимали рукоять тяжёлого топора, заткнутого за пояс. Он не знал, чего ждать.
Староста Генрих шёл молча, опираясь на палку. Его обычно гордая, прямая как стрела осанка теперь казалась сгорбленной под тяжестью collective вины. За ним, отчаянно отбиваясь своей клюкой от непослушных камней на дороге, ковыляла старуха Мэри, неожиданно и решительно присоединившаяся к поискам. Её старческие, выцветшие глаза горели странным огнём.
Скрипучая, покосившаяся дверь мельницы поддалась не сразу, будто нехотя впуская их внутрь. Они ввалились в прохладный полумрак, пахнущий старой древесиной, пылью и затхлостью. Луч утреннего солнца, тонкий и яркий, как лезвие бритвы, пробился сквозь щели в рассохшихся стенах и упал прямо на фигуру в углу.
Он лежал на груде старых пустых мешков из-под муки, свернувшись калачиком, подложив руку под щёку. Его кроссовки были сброшены рядом. Это был Соник, но совсем не тот, которого они знали. Его лицо, обычно такое оживлённое, порывистое, вечно разрисованное ухмылкой, сейчас казалось удивительно спокойным и безмятежным — просто уставший мальчишка, заснувший после долгой игры, а не тот самый быстрый парень, что носился по округе, разнося ветер и помогая всем подряд. На его губах играла тень улыбки. Он был дома.
И в этот самый миг, когда замершие в нерешительности жители переводили дыхание, из густой, непроглядной тени за старыми жерновами метнулась другая фигура.
---