Тайна
Ночь на старой мельнице была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной субстанцией, наполненной шепотом давно забытых зерен и скрипом старых балок, словно скелеты прошлого лениво перешептывались между собой, вспоминая дни былой работы. Воздух был холодным и неподвижным, пахнущим пылью, остывшей землей и сладковатым запахом прелого дерева. Этот запах стоял в горле, как привкус запустения.
Соник сидел, прислонившись спиной к грубому, шершавому деревянному брусу, его колени были подтянуты к груди, а руки обхватывали их так крепко, что кости белели под синим мехом. Он не спал. Сон бежал от него, как от огня. Его взгляд был устремлен в одну случайную точку в непроглядной темноте, но видел он не ее, а калейдоскоп болезненных образов последних дней — искаженные гневом и страхом лица соседей, летящие в него комья грязи, слово «предатель», выкрикнутое знакомым голосом, и самое горькое — ледяная маска на лице Шэдоу, когда тот принял его решение уйти с ним, маска, под которой Соник с ужасом понимал, скрывается… облегчение.
Шэдоу стоял у единственного разбитого окна, через которое лился бледный, безжизненный свет луны, окрашивая его темные, как ночь, шипы в серебристый, почти призрачный оттенок. Он был неподвижен, как изваяние, высеченное из самого мрака, лишь изредка его рука с длинными, отточенными до бритвенной остроты когтями поднималась, чтобы почти бессознательно провести по холодному, покрытому пылью стеклу, оставляя на нем тонкие бороздки. Тишина между ними была не комфортной, а тяжелой, звенящей невысказанным, как натянутая тетива, готовая сорваться в смертоносный полет. Каждый вздох, каждый шелест одежды отдавался в этой тишине громоподобным эхом.
— Ты всё-таки можешь уйти, — голос Шэдоу прозвучал внезапно, разрезая тишину, как лезвие. В нём была усталая, почти безразличная констатация факта. — Они, возможно, простят. Они всегда прощали тебя. Твоё место там, с ними. Не здесь, с таким как я.
Соник резко встал, с силой отряхивая с себя прилипшие к меху соломинки.
— Прекрати нести эту чушь! — его голос прозвучал резко, с той прямолинейной искренностью, которая была его сутью. — Я уже сделал свой выбор. И он окончательный. Он резко махнул рукой в сторону, где за лесом должна была быть деревня. — Там, — его голос дрогнул от нахлынувших эмоций, — меня видят не таким, какой я есть. Я для них — как… как погода. Всегда должен быть солнечным, всегда должен дуть в нужную сторону, всегда должен приходить на помощь по первому зову. А если я устал? Если мне больно? Если я хочу просто посидеть в тишине? Нет. Я — «проблема», если отступаю от их сценария. Он сделал шаг к Шэдоу, его изумрудные глаза старались разглядеть в полумраке черты лица товарища. — А здесь… здесь я могу просто быть. Даже если «просто быть» — это сидеть в этой развалюхе с вечно хмурым, голодным вампиром, который вечно пытается вс… Он не договорил, но в его голосе сквозь показную дерзость пробивалась неподдельное недоумение.
Именно в этой кромешной тьме, когда слова о голоде уже повисли в воздухе, Соник поднял голову, словно его осенила внезапная, тревожная догадка. Его взгляд, прежде рассеянный, стал острым, сфокусированным.
— Кстати, о голоде.
Из темноты донесся едва уловимый, напряженный вздох.
—Что?
Соник подошел ближе, его шаги по скрипящим половицам были намеренно медленными, но решительными. Его взгляд стал изучающим, он пытался просканировать тьму, чтобы увидеть правду. — Когда ты в последний раз… просил? — он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Когда в последний раз эта твоя «жажда» вырывалась наружу, требовала своего? Прошло уже несколько дней. Раньше… —Соник жестом показал на свои глаза, — твои глаза уже светились бы как адские угли, а в голосе появлялось бы это… металлическое шипение. Ты бы ходил по кругу, как зверь в клетке. А сейчас… Он сделал еще один шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Ты просто стоишь. Тихий. Слишком тихий. Почему ты перестал просить крови?
Наступила пауза, такая густая и тяжелая, что ее, казалось, можно было потрогать, порезаться об ее острые края.
Шэдоу замер. В темноте Соник не видел, но чувствовал, как напряглось, окаменело все его тело. Казалось, сам воздух вокруг него сжался, стал плотным и колючим.
— Я… в порядке, — наконец, выдавил Шэдоу, и его голос, обычно такой уверенный, выдал замешательство и попытку скрыть нечто большее. — Я не голоден. Просто… оставь это.
Соник прищурился, отчаянно пытался разглядеть хоть что-то в очертаниях фигуры у окна.
— Но ты же не… не «ел» уже сколько? Дня четыре? Пять? — настаивал он, его собственный голос стал тише, но настойчивее. — Ты же сам говорил, что дольше трех — уже пытка. Что голод начинает разъедать изнутри, пожирать разум. Он помедлил. Затем, движением быстрым и точным, он протянул вперед руку, повернув ее ладонью вверх и обнажив запястье, где под тонкой, почти прозрачной на этом участке кожей пульсировала жилка. — Вот. Можешь… укусить. Если нужно. Я не против. Серьезно.
Реакция была мгновенной и яростной. Шэдоу отпрянул от окна, словно ему предложили раскаленный докрасна металл или святую воду. По его телу пробежала резкая, неконтролируемая судорога, слышимая в виде скрипа сжатых зубов.
— Заткнись! — его голос был резким, низким, как удар обухом топора, и в нем не было места для обсуждений. — Забудь. Выбрось эту дурацкую идею из головы. Давай перейдем на другую тему. Сейчас же.
Но Соник уже не отступал. Он подошел еще на шаг, теперь они стояли почти вплотную.
— Нетушки, — тихо, с железной настойчивостью сказал он. — Ты от меня так легко не отделаешься. Что происходит, Шэдоу? Почему ты отказываешься? Ты же голоден. Я это чувствую. Я вижу, как ты напряжен. Вся твоя поза… ты словно струна, которую вот-вот порвет.
— Я сказал, НЕТ! — прорычал Шэдоу, и в его голосе впервые за эту ночь зазвучала настоящая, неконтролируемая ярость, смешанная с чем-то другим, куда более страшным — с паническим страхом.
— ПОЧЕМУ? — не сдавался Соник, повышая голос, страх за друга прорывались наружу. — Объясни мне! Почему ты не хочешь? Я сам предлагаю! Я — не случайная жертва! Мне же не будет больно! Это поможет тебе!
Шэдоу задышал тяжело и прерывисто, его грудная клетка поднималась и опускалась в бешеном ритме. Он сражался с невидимым противником внутри себя. Он сжал кулаки так, что длинные когти с глухим хрустом впились в кожу его собственных ладоней. Казалось, тишина продлится вечность, что он так и останется этим сжатым комком ярости и отрицания. И тогда он… сломался.
Его плечи внезапно обмякли, сдаваясь под тяжестью груза, который он тащил слишком долго. Он издал долгий, тяжелый, полный неизбывной муки звук — нечто среднее между стоном раненого зверя и выдохом, который он держал в себе, возможно, целые десятилетия, а может, и столетия.
— Потому что я не хочу тебя кусать! — выкрикнул он, и в голосе была лишь бесконечная, изматывающая душу усталость, доходящая до полного самоистязания. — Я не хочу… Я не могу… О, Боги… я не могу…
Он умолк, его дыхание стало прерывистым, он пытался собраться с мыслями, отыскать в себе силы, чтобы выговорить невыговариваемое. Соник не шевелился, затаив дыхание, боясь малейшим движением, малейшим звуком спугнуть этот хрупкий, болезненный момент откровения.
— Это было… очень давно, — наконец, начал Шэдоу, и его голос стал тихим, призрачным, словно доносящимся из-за толстой стеклянной стены. Он говорил не Сонику, а в свое прошлое, куда боялся заглядывать. — Спустя полвека после того, как… как она, та самая, что превратила меня в это… в это чудовище… сделала меня вампиром. Я нашел ее. И я убил ее. Отомстил. И думал… я думал, что теперь я свободен. Что груз сброшен. Он горько усмехнулся. — Но свободы не было. Не было вообще ничего. Был только вечный, ненасытный голод. И всепоглощающее, абсолютное одиночество. Я был существом, обреченной бродить по миру, который ненавидел меня, а я ненавидел его в ответ.
Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы произнести самое тяжелое.
— А потом… я встретил ее. Девушку. Ее звали… Мария.
Произнеся это имя, он словно выпустил на волю призрака, который жил в нем все эти годы. Его голос смягчился, наполнился нежностью и таким глубоким почтением, что Сонику стало казаться, будто он вторгается в святилище.
— Она была… подобна ангелу. И я не говорю это как красивую метафору. Нет. Она была самым олицетворением добра, самым чистым и ярким светом, который я когда-либо видел за всю свою долгую, беспросветную жизнь. Его голос стал тише, погружаясь в воспоминания. — У неё были волосы… цвета спелой пшеницы в час заката, всегда аккуратно заплетённые в длинную, толстую косу, что падала ей на спину. А глаза… её глаза были как самое ясное летнее небо, глубокие и бездонные. В них можно было утонуть. Она всегда носила простое синее платье, давно выцветшее от многочисленных стирок, но на ней оно выглядело… королевским нарядом. Словно её не коснулся, не испортил и не испачкал весь этот жестокий, циничный мир. Словно она спустилась с небес… может, просто поглазеть на творение, а может, по ошибке, заблудившись по дороге в рай.
Соник слушал, завороженный и онемевший от боли, которую чувствовал в каждом слове. Он никогда, никогда не слышал, чтобы Шэдоу говорил о ком-то с таким… благоговейным трепетом.
— В те времена, — продолжил Шэдоу, и его голос снова стал жестким, вернувшись к реальности, — мне не нужно было представляться. Все в округе уже знали легенды о «темном демоне», о «кровавом монстре лесов». Все знали, что я за монстр. Деревня, где она жила, была неподалеку, на тихой, залитой солнцем поляне. Однажды… я был сильно изранен после стычки с отрядом охотников-фанатиков. Я еле дополз до опушки, истекая той самой кровью, которую так жаждал, и рухнул без сил в кустах бузины, ожидая рассвета, который должен был меня добить. И… она нашла меня. Всю в грязи и крови, с обнаженными клыками, с горящими лихорадочным огнем глазами… Он замолчал, и в тишине мельницы Сонику почудился легкий, как падение лепестка, звук ее шагов по траве. — Она не убежала. Не стала звать на помощь. Она просто… подошла. Опустилась на колени рядом. Посмотрела на меня… и знаешь, что самое невероятное? Она не увидела во мне монстра. В ее глазах не было ни капли страха. Только… жалость. Она увидела просто раненое, страдающее существо.
— Она приютила меня. В старой, заброшенной лесной сторожке на самом краю леса, куда никто не заглядывал. Она перевязывала мои раны тряпками ,которое находила там. Говорила со мной. Болтала о самых простых, о самых пустяковых вещах — о первых весенних цветах, о повадках птиц, которые вили гнездо под крышей, о своих глупых, беззаботных овечках. Она пыталась развеселить меня. Она… не боялась меня. Он произнес это с изумлением, как будто до сих пор не мог в это поверить. — Целый месяц. Целый месяц я жил в этом… в этом хрупком, нереальном мире, который она создала вокруг себя одним только своим присутствием. А я… я был еще молод и глуп. Тогда я еще не умел контролировать свою сущность, не понимал, как усмирить эту проклятую жажду. Кровь животных… она помогала, но ненадолго. Она была как пресная вода для человека, умирающего от голода в пустыне. Она лишь оттягивала неизбежное, делая голод потом еще сильнее, еще яростнее, еще невыносимее. И в один день… этот голод стал слишком сильным. Слишком.
Голос Шэдоу сорвался, превратившись в хриплый, полный самоотвращения и ненависти к себе шепот.
— Я… напал на нее. Я не помню самого момента, самого действия… помню только вкус. Медовый… тёплый… живой… и самый ужасный, самый отвратительный вкус в моей вечной жизни. Я не мог остановиться. Это был не я… это был зверь, голод, что сидела во мне. Я… я выпил ее. Всю. До последней капли. Она умерла. У меня на руках.
В кромешной тьме Соник услышал сдавленный,сухой звук, похожий на рыдание, но без слез. У вампиров, видимо, не бывает слез. Или они уже все давно выплакали тогда.
— …Она лежала у меня на руках, — его голос стал совсем призрачным, — Бледная. Холодная. Её синее платье… оно стало багровым. Её глаза… они были еще открыты, но в них все ещё не было ни страха, ни ужаса. В них была… только печаль. Глубокая, бездонная, вселенская печаль. И я понял… что эта печаль — не за себя. Она была… за меня.
Он сглотнул комок в горле, и его следующий шепот был полон надрыва.
—Она посмотрела на меня, и её губы… её губы шевельнулись. Она прошептала…— Шэдоу попытался имитировать её голос, и это получилось жутко, пронзительно-нежным эхом из прошлого, — «Всё в порядке… Это… случайность. Не волнуйся об этом… Я не сержусь… И что я это сделал не со зла.»
Он закашлялся, давясь собственными воспоминаниями, этим сладким ядом, который отравлял его все эти годы.
— И она умерла. Прямо у меня на руках. С этой… с этой чёртовой, проклятой улыбкой прощения на своих бледных губах.— Шэдоу беззвучно захохотал, и этот смех был страшнее любого крика, в нем звучало самое дно отчаяния. — А я… я сидел там. Часами. Днями, может быть. Не помню. Просто обнимал её… её обескровленное, холодное, бездыханное тело. Её. Ту, что не испугалась меня, приютила, согрела, отнеслась ко мне как к нормальному существу. А что я сделал ей взамен? А? — Его голос сорвался на крик, полный самобичевания. — Ха-ха-ха... Что я сделал?! Я убил её! Я высосал из неё всю жизнь! Я уничтожил единственный луч света, который осмелился ко мне прикоснуться! И за что? За несколько глотков, которые не принесли мне ничего, кроме вечного проклятия и памяти о её глазах, полных печали за меня!
Его истерический смех стих, перейдя в тихие, надрывные, беззвучные всхлипы. Он снова был тем обезумевшим от горя существом, которое часами сидело в темной сторожке, обняв ее охладевшее тело, не в силах поверить в содеянное, в свою собственную, неизлечимую чудовищность.
— И ты теперь понимаешь? — его голос стал плоским, безжизненным, выгоревшим. — Ты теперь видишь, кто я на самом деле? Я не могу. Я не могу снова… Я не могу позволить этому повториться. Никогда. Особенно… особенно с тобой. Он произнес эти последние слова с таким трудом, словно они рвали ему горло. — Ты… ты единственный, кто остался и не боишься меня. Единственный, кто… кому я не безразличен. Если я… если я потеряю контроль… если я причиню тебе боль… если я отниму у тебя жизнь… Он снова сглотнул. — Я не переживу этого. Лучше я выйду на солнце и сгорю дотла. Лучше я буду тысячу лет медленно умирать от этой пустоты внутри. Но я не укушу тебя. Никогда.