- 5 -
***
Следую совету бабушки и, немного подумав, на следующее утро приношу Дилану цветы, которые он точно не выбросит. Уж точно не после тех слов, которые я скажу, вручая. Впервые чувствую в себе какую-то уверенность, хотя где-то глубоко внутри все ещё живёт надежда (она ведь умирает последней, да?), что парень хоть один раз решил пожалеть меня и не выбросил букет из окна. Что ж, сейчас проверим...
Демонстративно прочищаю горло, а затем стучусь, сжимая в руке вазон. Дилану не нравятся цветы, посмотрим, как он отреагирует на это.
Вхожу в комнату, без улыбки, как, в принципе, он и хочет.
— Доброе утро, — бросаю несколько холодно, а затем продолжаю, не давая Дилану шанса ответить: — Хотя для тебя утро никогда не бывает добрым, да?
На секунду у него открывается рот, и парень уже собирается что-то сказать, но затем резко передумывает, просто уставившись на меня несколько удивленным и удрученным взглядом. Чувствую, как все внутри меня подбирается, а горечь становится комом в горле. Я вообще не привыкла, что люди вызывают у меня на глазах слезы, но на данный момент это так. Горячая жидкость печет глазницы, и я часто моргаю.
Неприятно. Чертовски.
А стакан ведь снова пуст... Ни васильков, ни колокольчиков. Ничего. И что только заставило меня думать, что Дилан изменится?
— Майк всю ночь чихал, и мне... — Дилан пожимает плечами, начиная плести очередную лживую отмазку, но я его перебиваю, в очередной раз подавляя желание отвесить себе подзатыльник, только в этот раз уже за слабость в голосе:
— Я знаю, что ты выбрасываешь цветы из окна, Дилан. Я... Я знаю... — вздыхаю, и О’Брайен, кажется, задерживает дыхание, уставившись на меня. — Хорошо, ты не уважаешь мой труд, но не выбрасывай цветы, пожалуйста... — смотрю Дилану в глаза, и он молча поджимает губы. — Ты мог бы... Мог бы просто сказать мне, что не любишь цветы, и я не стала бы их тебе приносить. Тебе не обязательно их держать здесь, достаточно было лишь сказать мне, что бы я не приносила их, но не выбрасывай, пожалуйста, цветы, они ни в чем не виноваты, а я, кстати, не заслужила к себе такого отношения.
Пять секунд молчания тянутся вечность. Дилан просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами, явно удивленный тем, каким тоном я к нему обратилась.
Черт. Вызываю к себе жалость, наверное.
— Хорошо, — спустя мгновения тянет парень, а затем принимается немного смущенно тереть затылок. Его взгляд падает на вазон в моих руках, и его брови тут же хмуро сдвигаются к переносице. — Это что? — спрашивает, кивает на растение.
Отставляю стакан, ставя маленький пластиковый вазон на столик.
— Это кактус. Его зовут Дилан, — поясняю, поворачиваясь лицом к парню. Он переводит на меня несколько недоуменный взгляд, все так же хмурясь.
Кактус.
Такой, весь в колючках.
Холодный.
Кактус.
Злой на весь мир.
Отчужденный.
Кактус.
Черствый и сухой.
Нелюдимый.
— К-кактус? — переспрашивает О’Брайен, щурясь. — Ты... Ты назвала кактус моим именем?
— Нет, я назвала его в честь музыканта Боба Дилана, но растение у меня ассоциируется с тобой, да, — отвечаю легко и непринужденно.
Кактус.
Без чувств.
Без эмоций.
— Ты... Ты назвала меня кактусом? — у Дилана, кажется, сейчас отпадет челюсть от удивления, но в голосе так же проскакивают и нотки обиды.
— Я не называла, это большая разница.
Обида. Ему обидно. А каково мне? Он уже больше недели выбрасывает все принесенные мной цветы. А мне, значит, не обидно?..
Кактус.
— Кактус, значит? — смеряет меня недоуменным взглядом.
— Именно он, Дилан. И если ты не возражаешь, нам пора спускаться в столовую или мы пропустим завтрак, — собираю всю сухость и черствость, на которую способна (и это составляет мне немалого труда) на ответ.
Я же на самом деле не такая. Не мой стиль хамить, плеваться сарказмом и быть холодной стервой. Это всегда меня отличало от моих одноклассниц, чьи лица я, к счастью, больше не встречаю, перейдя на дистанционное обучение. Я вовсе не злая, мне от этого становится плохо, горечь тошнотой подступает к стенкам гортани, а все внутри сжимается в ком, начиная дрожать. Я не такая. Я не могу себя так вести. Моя улыбка все равно рвётся наружу, изгибая уголки губ. Я улыбаюсь хотя бы из-за одного выражения лица Дилана О’Брайена, на котором недоумение и удивление сменили стальную тяжесть. Что ж, уже прогресс... Но, неужели он хочет именно такого общения? Чтобы каждое слово — нож в спину. Каждое действие — спущенный курок и пуля, прошивающая нутро. Неужели он не умеет иначе?
***
От лица Дилан.
Кактус.
Она подарила мне гребаный кактус, весь в этих чертовых колючках, сморщенный. Долбаный кактус, который назвала моим именем. А, нет. Именем Боба Дилана, чьей фанаткой, видимо, является Брайт, но я ассоциируюсь у нее именно с этим мерзким растением.
Кактус.
Делаю глубокий вдох, отрывая короткий взгляд от скетчбука и поднимая его на раскидистое дерево, у которого сижу. Прикованный к коляске. Мелкие щепки неотшлифованной поверхности деревянного стола десятками заноз загоняются под кожу, вызывают зуд, а я игнорирую неприятное ощущение, коротко облизывая губы кончиком языка и старательно рисуя гребнутый колючий кактус. Такой, со смертоносным взглядом и острыми зубами, которыми к хренами отгрызет руки, которые попробуют к нему тянуться.
Кактус.
Че-е-ерт. Черт-черт-черт. Я — идиотский кактус. Иголка — безразличие. Иголка — боль. Иголка — злость. Ненависть. Тьма. Страдание. Отчаяние. Безысходность. Тысячи иголок. Тысячи негативных качеств. Если улыбка — то насмешливая и злобная. Если взгляд — так пустой и мертвый. Ты таким меня видишь, Санни Брайт? Этим паршивым кактусом?
Кактус.
Блять, это уму непостижимо. Она назвала меня чертовым кактусом. Без улыбки. Это что-то новенькое. Удивлён. Удивила, Санни Брайт. Гребаный кактус, который сейчас рисуют мои руки. Только ее выглядит более безобидно, а моим можно пугать маленьких детей. Вот так, до маленьких кирпичей в штанах.
Кактус.
Мать его! Гребанутый кактус!
— Салют! — слышу голос Майка рядом, а затем взгляд цепляет его фигуру, опускающуюся на деревянную лавочку рядом. — У нас там в комнате кактус на столе... — парень прочищает горло, издавая смешок: — Твой?
— Не твоё дело, — спешно отвечаю, стараясь перевернуть страницу скетчбука как можно скорее.
— А не его ли ты часом только что рисовал, друг? — хмыкает, заламывая руки за спиной. — Только твой кактус выглядит немного более устрашающе, вот.
Перевожу на Майка немного раздраженный взгляд, щурясь. Его светлые волосы не отливают светлой карамелью на солнечном свету, потому что солнца нет, оно спрятано за кулисами белоснежно-ватных туч. Зато на переносице парня за каким-то фигом покоятся солнцезащитные очки. Блондин цокает языком, удобнее откидываясь назад и опираясь спиной на ствол дерева, а затем заключает пальцы в замок, подкладывая их под затылок.
— Нет, — отвечаю, окидывая Майка взглядом. — И вообще, на кой тебе черт очки? Солнца ведь нет.
— Эх, как беспалевно ты переводишь тему, — фыркает, блондин, снимая очки. — Санни принесла тебе кактус, вместо цветов? — издает смешок. — Это так мило, — молвит, несколько раз моргая глазами, радужка которых сейчас приобрела оттенок лазурита, как само небо. — А что, у нее закончились ромашки и васильки?
— Не знаю, — отрезаю, начиная спешно рисовать какое-то бесформенное чудовище с огромным и широко раскрытым ртом и зубами, словно лопасти, кривыми и прогнившими. А так же рисую людей, добровольно шагающих ему в пасть, словно зазомбированное стадо баранов. И чудовище пожирает их с одеждой, с мясом, с костями, с душами и личностями. Чудовище под названием жизнь.
А руки все равно рисуют чертовы иголочки. Одна колючка. Вторая. Как у гребанного кактуса.
— Она назвала кактус моим именем, — вздыхаю, отрываясь от рисунка. — Кактус по имени Дилан.
— Вижу, тебя это зацепило, — Майк, наклоняется вперёд, ставя локти на поверхность стола. Да, чувак, зацепило. Тебя бы назвать... Долбаным кактусом. — Она прямо вся такая солнечная ромашка, ну а ты... — Майк с трудом подавляет смешок. — Ты у нас кактус. Какой дуэт, ну! — с сарказмом восклицает, скрещивая руки на груди.
— Пошел ты, — цокаю языком, закатывая глаза.
— Ты бы дал девушке шанс, а... Подарить кактус — это тебе не ерунда! — смеется парень, и я одариваю его испепеляющим взглядом. Ему смешно? Конечно, прекрасный повод для стеба. Майк поднимает руки, выставляя перед собой ладони, словно сейчас скажет: "Ладно, сдаюсь". Почему-то его смех пока единственный, который меня не бесит. Он по крайней мере небеспричинный, как улыбка Брайт. Блондин немного "остывает", после чего молвит более серьёзно: — А серьёзно, чувак... Ты же знаешь, что она не обязана с тобой возиться.
— Мне и не нужна нянька.
— Я не это имел в виду. Я говорю про обыкновенное людское общение, — кладет ладонь на стол, заглядывая в глаза, а я опускаю взгляд, переворачивая страницу скетчбука.
— Мне не нужно общение, к тому же уже есть ты.
— Я польщен, друг, но это другое. Ты понял, о чем я.
— А ты понимаешь, каким будет мой ответ.
Веду гелиевой ручкой по странице скетчбука, оставляя линию.
Кактус.
— Ты все время рисуешь... — Майк выпрямляется, сглатывая жидкость. Выражение его лица становится хмурым. — Ты всегда рисовал всякую чернь в стиле ужастиков Кинга? — спрашивает, и я перестаю рисовать, но не поднимаю на блондина взгляд.
Я никогда таким не был.
— Нет, — отвечаю спокойно, поджимая губы. — Нет, не всегда.
Раньше я таким не был. Раньше мне вообще было чуждо рисовать кровь, смерть, отчаяние и боль. Раньше я рисовал все, что привлекало взгляд, что бросалось в глаза, отличалось от всего остального. Раньше не было так много боли, много ненависти и усталости от жизни. Раньше всего этого никогда не было в таком объёме. Это не сдавливало мои плечи, норовя вдавить меня в землю. Раньше я был другим. "Светлым", что ли... Больше всего боялся подвести Сэма, оказаться отстойным старшим братом, раз мать у нас и так была далеко неидеальной. Раньше я рисовал черты людей, их руки, различные дома. Рисовал небо, птиц и солнце. Рисовал закат, песок на побережье и океан, который видел лишь по телику. Раньше я был совсем другим. Шнырял по улицам, будучи совсем мальчишкой, срывал горло в крике, стараясь перекричать вой ветра, бежал, как ненормальный, с желанием перегнать ветер. Раньше не было столько черни. Столько тьмы. Столько презрения к себе. Было меньше крови на собственных руках. Её вообще не было. Раньше Сэм был жив. Не было ни вины, ни сожаления. Не было ни аварии, ни моей инвалидности, ни этого места, ни кактуса Санни Брайт. Раньше не было этих чудовищных и уродливых рисунков, оскверненных болью, от которой все тело болит. Болью, которая зудит под кожей, которая расходится ударами пульса по всем артериями и венам. Раньше я был счастлив, я любил цветы, да-да, любил. Раньше я улыбался, смеялся над дурацкими шутками Митча и Броуди, мог до рассвета шляться с ними по городу, теряя голову в сотнях тысяч ночных огней. Я не был раньше таким, как сейчас. Не был таким разбитым, сломленным, стертым в пыль, раздавленным, уничтоженным, потрепанным жизнью уродом на инвалидной коляске. Не было так много боли. Не было и этих рисунков, которые я не могу перестать рисовать, потому что если перестану — я порвусь прочь. Мне отвратителен тот человек, которым я стал. Но сейчас я — это я. Прежнего Дилана уже нет и никогда не будет.
Теперь для меня нет цветов (но есть чертов кактус по имени Дилан, подаренный мне Самантой).
Теперь для меня нет улыбки и позитива (вот только все вокруг улыбаются, все счастливы, а для меня счастье — непозволительная роскошь).
Теперь для меня нет нормальной жизни (но тем не менее что-то внутри все равно заставляет меня делать вдох, что-то отчаянно цепляется за жизнь).
Райли Кинг говорит, что я небезнадёжен, что мой спинной мозг поврежден не слишком сильно, что операция на нем прошла вполне успешно (хотя исход мог бы быть весьма плачевным), и рано или поздно я снова начну ходить, нужно просто верить в это. Верить, что однажды я встану с этой инвалидной коляски, что снова почувствую ветер при беге. Райли говорит, что все это возможно, и мне нужно просто этого хотеть, верить и ждать. Времени у меня хоть отбавляй, а вот вера, кажется, ушла вместе с любовью к жизни.
— Что ты сказал? — переспрашивает Майк.
— Что? — выныриваю из собственных мыслей. Надеюсь, что надолго. Я не люблю уходить в себя. Все равно что уходить в депрессивный запой, только вместо алкоголя травишься собственными мыслями. — Я ничего не говорил, — поднимаю на блондина взгляд, хмуря брови.
— Говорил-говорил... Да ладно, не важно... И все же, может, ты поговоришь с Ромашкой?
— С какой ещё ромашкой? — переспрашиваю.
— Сэм идёт сюда, балда, — вздыхает Майк.
— Ты назвал её Ромашкой?
— Ну, ты же у нас кактус... — издаёт смешок блондин. О Господи, он меня еще задолбает со своим кактусом. — Я оставлю вас наедине, цветочки, — хмыкает, — все равно мне скоро пора на процедуры... Так что... Увидимся в комнате, Ди.
— Давай, — согласно киваю, сглатывая скопившуюся в горле жидкость.
Майк уходит, а я поворачиваю голову в право, вздыхая. Санни идёт по траве в красных кедах и улыбается. В руках у нее плетеная корзинка, из которой она вынимает яблоко и отдаёт какой-то маленькой девчушке, пляшущей рядом со своей бабушкой. На мгновение девушка замирает, уставившись в мою сторону, словно решает, стоит ли ей подходить или нет. Но она все же принимает решение подойти, потому я отворачиваюсь, продолжая выводить линию в скетчбуке.
Иголки.
Кактус.
Хотелось бы сказать, что Солнышко такая же резкая и внезапная, как расстройство желудка, но, так как я ожидал, что она подойдёт, язык как-то не поворачивается.
— Привет, — слух цепляет её звонкий голос, а взгляд падает на цитрусовый фрукт, который Санни кладет на стол рядом со скетчбуком.
— Всем раздаешь яблоки, а мне — апельсин? В чем подвох? — спрашиваю, недоверчиво щурясь и поднимая на девушку взгляд.
— Ну-у... — она тянет. — Могу дать и яблоко, если хочешь, — молвит, широко улыбаясь. Я издаю смешок, закатывая глаза, а с моих уст слетает короткое "нет, спасибо". Саманта смотрим на меня своими большими васильковыми глазами, и на мгновение повисает несколько неловкое молчание. Затем её взгляд скользит к моим рукам на столе, а потом и вовсе к рисунку на странице скетчбука. Девушка ставит корзинку на стол, а затем опускается на лавочку, придвигаясь ближе, отчего мне становится неловко. — Что ты рисуешь? — спрашивает с улыбкой.
"Дай ей шанс", — звучит в голове голос Майка.
Ненавижу тебя за это, Майк. Вот беру и ненавижу!
— Эу... — откидываюсь на спинку коляски, опуская взгляд на рисунок, и не могу толком объяснить, что я изобразил. Да хрен кто вообще может. Лишь моя воспаленная фантазия. — Ну... Это... — запинаюсь, глядя на то, как улыбка с лица Брайт медленно сползает, а глаза становятся ещё больше, расширяясь.
Девушка несколько раз спешно моргает и, кажется, перестаёт дышать. Она сейчас взглядом прожжет рисунок. Смотрю на её реакцию — у Санни нервный тик охватил правый глаз, а уголки губ если и приподнимаются вверх, то не растягиваются в улыбке полностью. Изучает взглядом кривое, старое и засохшее дерево без единого листка, на широкой ветке которого располагается петля, затянутая у висельника на шее. И надпись под деревом: "Петля собственных желаний. Ещё уверен, что хочешь мечтать?". Тоненькие, как ниточки корни дерева больше напоминают мертвенно-тихий сердечный пульс, они пересекают всю страницу, переходя на следующую. Голова Брайт немного поворачивается вправо, и взгляд скользит по второму рисунку, где изображены глазницы, в которых вместо глазных яблок находится тьма. Две тьмы. Жуткие окровавленные зубы, по уголкам рта течёт кровь. Губ нет, собственно, как и кожи. Это какая-то нежить вообще.
— К... — Саманта издает нервный смешок, бросая на меня короткий взгляд. — Какие... М-милые рисунки...
— Д-да, очень глубокие и трогательные, — отвечаю, и Санни снова начинает улыбаться, глядя на меня своими большими глазами цвета васильков.
Ну... Нет... Все же было хорошо. Все было прекрасно.
Пока ты снова не начала улыбаться.
Не смей мне улыбаться!
Не смей, говорю!
— Нет, это... — тянет, подбирая подходящие слова. — О-очень классно. Ты здорово рисуешь... — снова переводит взгляд на рисунки, и улыбка на её лице тает. Санни выглядит немного обескураженной и шокированной.
Девушка больше не находит ничего другого, чтобы сказать, потому начинает просто улыбаться мне. А затем она подскакивает, словно что-то беспорядочно и внезапно вспомнила.
— У меня... У меня есть для тебя подарок, — девушка принимается шарить рукой в кармане джинсов, которые по навороченному порваны на коленях.
— Что, ещё один кактус? — вскидываю бровь, фыркая.
Санни вздыхает, снова улыбаясь, а я закатываю глаза. Вот, блять, ни минуты без гребаной улыбки.
— Нет. Я сплела тебе браслетик дружбы, — она тянет за нитки и вытаскивает из кармана плетёный браслет синего цвета. Смиряю его взглядом, щурясь.
Ты серьёзно, Брайт? Думаешь?.. Думаешь я стану носить эту херь? Это радужное дерьмо? Думаешь, я сейчас улыбнусь, поблагодарю тебя, позволю завязать какие-то чертовы нитки на своём запястье? Мы, типа, станем бест френдс форевер? Да, а после этого мы станем петь, танцевать, хлопая в ладоши, и благодарить боженьку за новый день! Будем дарить друг другу цветы, как хиппи, и улыбаться... Улыбка, блять, будет до ушей! Рожа треснет от смайла, зубы будем сушить. Будем тянуть свои руки к солнышку, а затем, переплетая пальцы, весело и с песней на устах уйдем в ебаный закат. Так, знаешь, по-кумбаяшному, блять, в страну единорогов и бабочек!
Как здорово-то, а? Сука, от счастья сдохнуть просто можно.
— Говорят, синий цвет — это цвет удачи и добра... А ещё говорят, что, завязывая такой браслетик дружбы, нужно загадать желание, и оно сбудется, — объясняет Саманта. — Так что... — девушка аккуратно берет мою руку в свою, не спрашивая разрешения, а затем обхватывает браслетом запястье. — Подумай о том, чего бы тебе хотелось... — молвит, улыбаясь.
Чего бы мне хотелось?
Ответ прост: снова встать на ноги. Вот только никакой чертов браслетик не заставит мои ноги снова начать ощущать хоть что-нибудь. Это все чушь!
Чего бы мне хотелось?
— Ты не должен говорить своё желание вслух, — вносит поправку Солнышко или Ромашка, как её назвал Майк. — Загадывай, что угодно.
— А если я загадаю миллион долларов ну или побывать на Марсе, то моё желание сбудется? — спрашиваю с сарказмом, но Санни, видимо, воспринимает все всерьёз.
— Ну... Подумай о чем-нибудь более реальном, — её васильковые глаза сейчас дыру во мне протрут, а гребаная улыбка на её лице и вовсе выводит меня из себя.
— То есть, я могу загадать все, что угодно? — щурусь, прикусывая внутреннюю сторону щеки.
— Все, что угодно, — отвечает девушка.
— Ладно, — пожимаю плечами, — я загадал, — киваю, и Санни с улыбкой завязывает ниточки синего браслета на моём запястье, а затем тихо шепчет "готово", отчего её улыбка становится шире.
Я загадал своё желание, Санни Брайт, как ты и просила.
Я хочу, чтобы впредь ты больше никогда не улыбалась.
Никогда.
Аминь.