- 4 -
***
От лица Сэм.
Четыре часа утра. Идеальная тишина, нарушаемая только тихим пением птиц. Лазурное небо мягко растекается по городу, а нежно-персиковый рассвет пробивается сквозь верхушки деревьев, но на небе нет ни намека на солнце.
Обуваю кеды, затем тихо ступая на носочках по комнате к выходу, стараясь не скрипеть половицами. Бабушка не одобряет мои вылазки, она считает меня безрассудной. Говорит, лучше бы спала, чем шлялась по лесу в такую рань. Ей не понять. И вряд ли кто-то поймёт. Есть вещи, которые мы делаем и которые можем понять только мы. Кто-то создаёт что-нибудь своими руками, например лепит забавные фигурки из глины или что-то плетёт. Кто-то рисует, вкладывает в это дело всю душу, а другие просто смотрят на него косо, просто потому что он особенный, не такой, как все остальные. Вот и я не такая, тоже делаю странные вещи, которые другим кажутся странными, а мне — порой необъяснимыми. Мы ведь не задаем художнику вопрос, почему он рисует, или почему музыкант играет на каком-нибудь инструменте и создаёт музыку. Это необъяснимо, но им это нравится. Так и мне. Мне нравится встречать рассвет, смотреть на то, как поднимается солнце. Это даёт мне своеобразную энергию, заряд. Бесшумно закрываю за собой двери, выходя во двор. Никого вокруг. Идеальная, звонкая и хрустальная тишина, которую можно ощутить, прикоснувшись к ней. Заворачиваю за угол нашего с бабушкой дома, все ещё стараясь ступать по траве бесшумно, словно кто-то сможет меня услышать и увидеть. По правилам запрещено покидать территорию санатория таким образом, но я не люблю следовать правилам. Оглядываюсь назад, делая глубокие вдохи. Воздух после ночи ещё холодный, непрогретый и ненасыщенный солнцем, но такой свежий и лёгкий, как будто вдыхаешь аэрозоль против астмы и дышишь сразу несколькими парами лёгких, словно у кислорода отсутствуют преграды в дыхательных путях. Впереди — сетчатый забор, на котором весит табличка: "Под напряжением", хотя ток по забору уже давно не пускают, ведь было несколько несчастных случаев. Вообще меры электричества применялись против животных, мы все-таки располагаемся у подножия гор, в лесу. Хотя честно сказать, за все то время, что я здесь нахожусь, я ещё ни разу не сталкивалась с чем-то подобным. Ещё раз оглядываюсь назад, чтобы окончательно убедиться в том, что никто за мной не следит, а затем подхожу к тому участку забора, в котором есть пробоина, позволяющая мне пролезть. Я маленькая и компактная, так что особого труда это не составляет. Оттягиваю руками сетку, а затем перелажу на другую сторону, покидая территорию санатория. Поправляю рукава свитера, оттягивая их вниз. Воздух с ночи все ещё прохладный, и это вызывает ощущение мурашек на коже. Иду вперед, вслушиваясь, как под ногами хрустят мелкие сухие сучки. Цепляюсь руками за ветки куста, преодолевая довольно крутой подъём, если учесть, что у моих кед скользящая подошва. В лесу ещё не так тёмно, но солнце пока ещё не касается верхушек деревьев своими лучами. И все же я ускоряю шаг, не хочу пропустить рассвет. Это самая красивая часть дня — солнышко медленно встаёт, его мягкие лучи касаются кожи, тёплой палитрой красок от нежно-персикового до мягкого жёлтого рисуя на коже свою картину. Ох, захватывающее зрелище.
Моя доза солнца.
Под кожу.
Внутривенно.
Доза тепла.
Доза силы для того, чтобы улыбаться.
Улыбайся, Сэм. Просто улыбайся.
Тихое пение птиц нарушает лесную тишину. Поднимаю взгляд вверх, смотря на верхушки высоких деревьев, сквозь которые пробиваются клочки бирюзового неба. Знакомое дерево, ствол которого полностью порос мхом, служит мне ориентиром идти чуть левее. Да, я почти пришла. Это место совсем рядом... Расшвыриваю носками кед небольшую кучку листьев на земле, которую уже успела струсить с деревьев осень. Надо будет подождать до октября, когда все листья станут золотисто-красными, а затем собрать их в букет и сделать икебану.
Выхожу на ровную местность и вижу, как небо впереди приобретает абрикосовый оттенок. Замедляю шаг, затем и вовсе останавливаясь. Мой взгляд устремлён к горизонту, наблюдая за тем, как поднимается солнце, как оно занимает своё положенное место на небе.
Многие посчитают меня ненормальной, но я нахожу в этом прекрасное. Это безумно вдохновляет, смотреть на рассвет, это дарит тепло внутри и солнечный свет.
Да, многие действительно скажут, что мне нечего делать.
А для меня это своеобразная магия.
Не знаю точно, сколько ещё стою вот так, но что-то внутри одергивает меня возвращаться обратно, потому что бабушка будет волноваться, а мне только её нервов не хватало. К тому же в двадцать минут седьмого мне нужно будет зайти к Дилану и отвести его на процедуры. Не то чтобы я навязывалась или мне нечего делать... Это все даже не из-за просьбы Райли помочь ему приспособиться и привыкнуть к этому месту, найти друзей, чтобы ему было не одиноко. Нет, я делаю это ради себя, потому что меня не напугали его резкость и грубость в разговоре и не заставили так быстро сдаться.
Я — Саманта Брайт.
Я не сдаюсь.
Я как моя бабушка Глория — могу вытерпеть все. Хотя до бабушки мне ещё очень далеко. У нее была действительно тяжёлая жизнь...
Возвращаясь, забредаю на цветочную поляну, где цветы буквально мягким ковром устилают землю. На этот раз срываю маки, чтобы принести их О’Брайену и поставить в вазу к василькам. Красное и синее. Красивое сочетание, на мой взгляд.
Цветы всегда приносят гармонию...
Хотя, похоже, Дилану нужен только хаос.
Выхожу из леса, возвращаясь по той же тропе, что и шла. Оттягиваю рукой сетку забора, снова проникая на территорию, а затем, минуя маленькие домики, направляюсь к основному корпусу. Вымощенная каменная дорожка ведёт меня прямо ко входу, и я тяну на себя ручку дверей, заходя в холл. Не дожидаюсь лифта, поднимаюсь по лестнице на второй этаж, сжимая в руке цветы мака. Широкий и просторный коридор с кучей окон, на стенах висят различные картины, куча вазонов с растениями вдоль стен. Раньше это был жилой дом, хотя я понятия не имею, зачем прошлым хозяевам нужно было столько комнат. Я бы, например, боялась в таком доме жить совсем одна. Мне уютнее что-то маленькое, комфортное и светлое. А здесь же — любой шорох, скрежет, шум, удар откуда-то из вне, сотворенные звуки не тобой, но кем-то или чем-то другим — и все, ты себе едешь крышей. Чао, шифер. Бр-р, прямо как в фильмах ужасов про всякие там дома-убийцы с призраками и полтергейстами.
Прочищаю горло, останавливаясь у нужной комнаты. Вздыхаю, начиная улыбаться, прежде чем постучать в комнату Дилана.
Все с самого начала, Санни.
Новый день.
Новая попытка наладить контакт.
Новая возможность сделать кого-то счастливым, подарить улыбку.
Новая возможность захотеть врезать самой себе за поток слов, льющихся изо рта.
Стук в дверь — всегда их три, — а затем я оттягиваю ручку и проникаю в комнату.
— Доброе утро! — произношу с улыбкой.
Парень щурит глаза, молча кивая мне в ответ, а затем принимается вытирать руки мокрым полотенцем, потому что все его пальцы буквально чёрные, измазанные в грифеле. Затем его взгляд падает на маковые цветы в моих руках, и Дилан с толикой ненависти (не пойму, к цветами или ко мне) поднимает на меня взгляд.
— У тебя здесь так темно, как в склепе, — бросаю, а затем подхожу к окну, кладя цветы на стол, и раздвигаю занавески, пуская в комнату солнечный свет. Вздыхаю, а затем оборачиваюсь, снова беря в руки цветы. Взгляд падает на вновь пустой стакан, в котором ещё вчера стояли васильки. — А где... Где твои васильки?
— Тут проходила симпатичная медсестричка, кажется, — Дилан цокает языком, а затем проходится его кончиком по внутренней стороне щеки, — да, припоминаю, как отдал цветы ей за красивые глаза, — пожимает плечами.
Смотрю на парня несколько мгновений, не улыбаясь, а затем молча ставлю маки в стакан.
***
На следующий день я приношу ему трёхцветные лесные фиалки, и замечаю, что маков нет.
Уже молча перевожу взгляд с пустого стакана на О’Брайена, вопросительно изгибая бровь.
— Эм, — запинается, поджимая губы и пожимая плечами, — я точно слышал ночью какой-то шум в комнате, — на секунду на лице парня играет наигранная жалость, и для всей полноты картины он кладет руку на сердце и шмыгает носом, словно ему безумно жаль, — украли мои ненаглядные маки.
Господи, сколько же сарказма в его словах, они буквально им пропитаны.
***
Каждый раз его ответ на то, куда подевались цветы, становится все изощреннее. Это раз за разом стирает с лица мою улыбку и дарит какое-то колкое и неприятное ощущение внутри.
Стучусь в двери, заходя внутрь. И улыбка снова сползает с моего лица, когда я вижу, что маргариток и след простыл.
— Ты знала, что маргаритки имеют способность исчезать? Не понравился я им, сбежали они, — отвечает Дилан с ноткой наигранной горечи в голосе.
Господи, за что он такой невыносимый?
Как всегда отвожу его на процедуры, а самой в голову приходит неплохая мысль. Я знаю, что он делает с цветами, подозреваю.
Покидаю общий корпус, выходя на улицу. Ухожу в сторону от вымощенной брусчаткой дорожки влево, ступая по ровно подстриженному газону. Прокладываю себе путь к тому месту, куда выходят окна его комнаты, а затем, дойдя до пункта назначения, останавливаюсь, поднимая взгляд наверх и хмурясь от яркого солнечного света. Кладу одну руку на талию, а второй создаю себе тень для взгляда, поднося ребро ладони ко лбу.
"У цветов выросли крылышки и они решили полетать. Через окно", — вспоминаются его слова.
Переминаюсь с ноги на ногу, опуская взгляд наземь и сглатывая жидкость в горле. Делаю шаг ближе к идеально подстриженным кустам, а затем замечаю разбросанные по земле маргаритки. Наверное, вчера здесь были и ромашки, а до этого и трёхцветные фиалки, а до этого и все остальные цветы, которые Дилан выбрасывает через окно, как только он остаётся в комнате один, а дворник убирает каждый день территорию.
Хорошо, я поняла, он зол на весь мир, но что ему сделали невинные цветы?
Опускаюсь на корточки, а потом и вовсе подгибаю под себя колени, садясь на ноги. Рука немного дрожит, поднимая с земли маргаритку, а глаза становятся влажными, наполняясь горячей соленой жидкостью.
***
Ромашки, васильки, фиалки.
У меня трясутся руки, вручая ему новый букет. Наверное, во мне всегда живёт надежда, что хотя бы на этот раз Дилан не выбросит цветы через окно. Но жизнь меня ничему не учит, грабли все те же. И я на них уже не просто наступаю, я на них прыгаю и танцую. Раз за разом ошибаюсь, думая, что Дилан хоть раз улыбнется, скажет это выдавленное, как остаток зубной пасты из тюбика, "спасибо". Ну, если не за мои старания, так хотя бы за цветы. "Спасибо тебе, Сэм". Это же так просто. Три слова. Три. Слова. Но нет. Ответом служит сарказм, успевший стать комом у меня в горле, чудовищное отношение ко мне, которое я не заслужила, и взгляд, от которого мне серьёзно хочется зарядить себе по лицу. Мне кажется, я раздражаю его только одним своим видом. Любое слово, сорвавшееся с моих уст — и Дилан закатывает глаза, цокая языком.
Маргаритки, колокольчики, маки.
Все долой! Долой мою искренность, изрезанные лезвием травы руки в попытке собрать букет цветов. Все к черту!
Тяжко вздыхаю, прежде чем постучаться в комнату Дилана и войти. Опускаю взгляд на букет васильков и колокольчиков, касаясь кончиками пальцев нежных лепестков. С этим цветами он поступит так же, а затем придумает душещипательную историю про то, что кто-то в ночи украл его букет, и насколько ему жаль. Если надо, даже театрально пустит слезу.
Стучу трижды, а затем, услышав хриплое "войдите", тяну ручку двери на себя, заходя в комнату. Начинаю привычно улыбаться, хотя ощущаю, что на этот раз улыбка у меня натянутая, впрочем, как и само общение с О’Брайеном.
— Д-Доброе утро, — немного запинаюсь, бросая на парня короткий взгляд.
Дилан отвечает мне кивком, не переставая что-то рисовать ручкой в блокноте. Подхожу ближе, глядя на стол, и вид пустого стакана не вызывает у меня удивления.
— Колокольчики и васильки? — О’Брайен коротко одаривает букет цветов в моих руках взглядом, поджимая губы.
— Да, в лесу целая поляна этих цветов... — отвечаю, начиная улыбаться шире, а Дилан принимается щуриться и проходиться кончиком языка по внутренней стороне щеки, отвечая:
— Тебе вот это не влом их каждый раз собирать? — спрашивает, и я отрицательно качаю головой. — А вообще у меня дикая аллергия на цветы, чтобы ты знала, — цедит.
— Пыльца вызывает у тебя аллергический ренит?
— Нет, один лишь их вид вызывает у меня разъедание сетчатки глаза, — грубо, с сарказмом. Парень резкими толчками крутит колёса вперёд, направляясь к выходу, а потом вопросительно мне кивает, словно я что-то не поняла. — Ну, ты идёшь? — спрашивает, и я без единого намека на улыбку моргаю несколько раз, уставившись на букет, которого ожидает та же участь, что и его сородичей. — Санни, ку-ку, — молвит, щелкая пальцами, и я молча киваю, направляясь к выходу из его комнаты.
Это... Это невыносимо.
Я ещё не встречала настолько негативного человека в своей жизни.
***
— Как дела у Дилана? — бабушка отрывается от чтения книги, поднимая на меня взгляд голубых, как само небо, глаз поверх очков, линзы которых зрительно увеличивают размер глазных яблок Глории. Она сидит на лавочке, вытянув ноги, и переворачивает страницу какого-то любовного романа, которых женщина за всю свою нелёгкую жизнь прочла целое море. Она, несмотря на все, бесконечный романтик. Наверное, этим я пошла в нее.
Сижу на теплой траве рядом с ней, согнув ноги в коленях и скрестив их. В руках тонкий "браслетик дружбы", узелки которого так старательно завязывают мои пальцы. На этот раз нейтральные цвета: синий, голубой и морская волна. Перекидываю нитку, делая петельку, а затем затягиваю узелок, вздыхая.
— У Дилана, уверена, нормально. Он себя неплохо чувствует и в одиночестве, — пожимаю плечами, не отрывая взгляд от почти законченного плетеного браслета.
— Ты не права, Сэмми, — женщина кладет свою теплую руку мне на плечо. — Никто не заслуживает быть одиноким в этом мире.
Тяжко вздыхаю, опуская руки вниз и выпрямляя спину, ощущая некую боль вдоль позвоночника. Отрываю взгляд, поднимая его вперёд.
— Это просто катастрофа, ба, — начинаю, — каждый раз, как только я пытаюсь завести с ним разговор или хотя бы быть к нему доброжелательной, все сходится к тому, что я начинаю слишком много болтать не по тексту и не могу заткнуться. А этот его испепеляющий взгляд...
— Что, все так плохо?
— Это не просто плохо, бабушка, — подношу браслетик ближе к лицу, продолжая вязать узелки, — это ужасно, — беру синию нитку, обвязывая ею голубую. — А что он делает с цветами, которые я ему приношу вот уже неделю... — молвлю с интонацией и ощущаю некую злость внутри и обиду, но потом одергиваю себя.
Я ведь совсем не злая. Во мне нет злости. Я очень добрая и хочу помогать людям, пока могу.
Но так, как Дилан, ко мне еще, блин, в жизни не относились.
— Он... Он такой негативный, такой... — прямо не могу подобрать нужное слово, потому что такого нет в моём словарном запасе.
— Твой дедушка тоже был необщительным, — отвечает Глория, и я одариваю ее хмурым взглядом, вскидывая бровь, словно говорю ей короткое "сомневаюсь". К тому же, "быть необщительным" и "быть Диланом" — это две разные вещи. — Правда, твой дедушка был таким потому, что боялся забыть дорогих ему людей, боялся, что привыкнет к людям, и в один день их не вспомнит. А ты дай Дилану шанс узнать тебя настоящую, милая. Настоящую Саманту Брайт. Уверена, мальчик, очень многое потеряет, если не узнает, какая ты потрясающая.
Мальчик.
Этот мальчик, который почему-то так нравится моей бабушке.
Этот мальчик, источающий один лишь негатив, который, кажется, можно ощутить, прикоснуться рукой.
— Я так не думаю, ба.
— Ну, брось, Санни.
— Ба, он выбрасывает все цветы, которые я ему приношу, — поворачиваю голову к женщине, одаривая её взглядом васильковых глаз, а затем добавляя: — В окно. Он не уважает мой труд вообще.
Глория убирает мою выбившуюся светлую прядь за ухо, а затем гладит большим пальцем кожу щеки. Руки у нее теплые-теплые, отчего по телу разливается какое-то родное тепло.
— Тогда заставь его себя уважать, Сэм. Принеси ему такие цветы, от которых он не откажется, которые не сможет просто так выбросить из окна, как мусор.
Отвожу взгляд в сторону, замечая инвалидную коляску и самого О’Брайена в компании Райли.
Надо же, сам граф Дракула покинул свои тёмные покои и вышел на солнечный свет.
— Покажи ему настоящую Саманту Брайт, умеющую быть не только милой и улыбчивой, но и умеющей неплохо убеждать и отстаивать свою точку зрения.