Em & Emma

История Маршала

Дом. Это громко сказано. Двухкомнатная квартирка в районе, куда приличные люди забредают разве что по ошибке, запах старости, дешевого табака и вечного супа из консервов.
Здесь пахнет безнадёгой.

Дверь скрипит, как и всё здесь. Первое, что я слышу войдя в дом - это голос сестренки.

-Кролик!!

Лили бросается ко мне,обвивая худенькими ручками мои ноги.
Ей восемь и она единственное, что здесь по-настоящему чистое, её я и стараюсь защитить от всей этой грязи.
«Кролик»... Мама меня так называла, когда я был мелким и быстро бегал. Прилипло. Теперь это звучит как насмешка.

- Привет, малышка, - хрипло бормочу я, гладя ее по волосам.
Голова раскалывается, каждый синяк ноет, но надо держаться.

Из кухни доносится приглушенный голос матери, и другой, грубый и пьяный. Это был Грег, последний по счету «мужчина в доме», временный отчим. Очень временный.

Я прохожу в свою комнату, вернее, в угол, отгороженный шифоньером.
Лили тащится за мной.

-Мама опять плачет, - шепчет она, и ее большие глаза полны страха, который не должен быть в глазах ребенка.

- Всё нормально, лилипут, всё будет нормально.

Вру.
Ничего тут нормального не было и нет.

Я слышу, как на кухне голоса становятся громче.

-Деньги где, Стефани? Опять на свою дрянь потратила? - пьяным голосом кричал на мою мать Грег.

-Какие деньги, Грег? Я еле-еле с продуктовой расплатилась! - голос матери срывается, она вечно на нервах, вечно уставшая.
Жизнь ее можно сказать перемолола в фарш.

- Не ври мне! Я знаю, ты прячешь!

*Удар*
Глухой, словно шлепок по мясу. Плач матери. Тихий, подавленный.

Во мне все закипает, я ненавижу этот звук, ненавижу его.
Я вскакиваю и иду на кухню, Лили прячется у меня за спиной.

Грег стоит над матерью, она прижалась к раковине, закрывая лицо руками. От него разит перегаром и злобой.

-Слышал, "папа", у нас тут проблемы? - мой голос тихий, но дерзкий.

Он оборачивается, его заплывшие глаза сужаются.

-А тебе какое дело, пацан? Иди в свою конуру.

- Это мой дом! И моя мать! Убирайся!

-Ах ты, щенок! - он делает шаг ко мне.
- Я тебя...

Он не успевает договорить, я видел, как он поднял на нее руку, я видел этот беззащитный страх в глазах Лили в этот момент.
Во мне что-то щелкает. Все эти годы нищеты, унижений, борьбы за каждый кусок, все это вырывается наружу одним сплошным ревом.

Я не помню деталей. Помню только его удивленное лицо, когда мой кулак врезается ему в челюсть. Помню, как он рухнул на пол, а я набросился на него, долбя, вымещая всю свою ярость, всю боль от сегодняшних побоев, всю ненависть к этому дерьмовому миру. Он пытался отбиваться, но я был моложе, злее и мне было нечего терять.

- Не трогай! мою! семью! Никогда больше! Слышишь?! - я ору ему в лицо, залитое кровью.

Он что-то хрипит.
Мать кричит, чтобы я остановился.
Лили плачет.

В конце концов, я оттаскиваю его к двери и вышвыриваю в коридор вместе с его потрепанной курткой.

-Если ты еще раз появишься здесь, я тебя убью! - говорю я, и в голосе нет ни капли обмана. Я так и сделаю.

Захлопнув дверь, я оборачиваюсь. Мать смотрит на меня - в ее глазах и ужас, и странное облегчение.
Лили бросается ко мне и обнимает, прижимаясь к моей грязной, окровавленной футболке.

Мы сидим на краю ее кровати, и я тихо напеваю ей старую песню, которую когда-то пела мама, её дыхание постепенно выравнивается, пальцы разжимают хватку на моей футболке. Когда она наконец засыпает, я осторожно прикрываю ее одеялом и выхожу.

Мать сидит за кухонным столом, держа к побитому глазу кусок замороженного гороха.
Ее руки дрожат.

-Он... он замахнулся на Лили... - тихо говорит она.
- Перед тем как ты вошел... - Сказала она слишком громко плача.

Новая волна ярости накатывает на меня, такая сильная, что у меня темнеет в глазах. Хорошо, что я его выгнал. Очень хорошо.

- Больше он сюда не придет, - говорю я, и слова звучат как клятва.

Мы молча сидим в полумраке кухни, я прикладываю замерзший горох к маминому синяку, потолок покрыт желтыми пятнами, линолеум протерт до дыр. Я смотрю на мать, когда-то она была красивой, сейчас ей нет сорока, а выглядит она на все пятьдесят.
Жизнь высасывает из нас все соки, каплю за каплей.

- Прости, Кролик, - шепчет она.
- Прости, что у тебя такое детство...

- Не извиняйся, - обрываю я.
- Ты делала, что могла.

Но в душе я знаю - я никогда не прощу отца, который свалил, когда мне было десять. Не прощу систему, которая держит нас в этой ловушке. Не прощу всех этих Грегов, которые приходят и уходят, оставляя после себя только синяки и долги.

Вот она, моя жизнь. Гетто, Нищета, Отчаяние.
Я дрался сегодня дважды, сначала за свою жизнь, потом за честь матери, и всё же вышел победителем, но на душе гадко и пусто.

Возвращаюсь в свою «комнату» я открываю блокнот. Стихи - мое единственное спасение. Единственный способ не сойти с ума, Слова льются на бумагу - злые, резкие, полные боли, но сегодня между строчек проскальзывает что-то еще, что-то неуловимо теплое. Воспоминание о ее руках, аккуратно обрабатывающих мои раны. О ее голосе, сказавшем: «Спасаю тебя, не видишь что ли».

Я закрываю блокнот. Завтра снова колледж. Снова стена. Но трещина в ней теперь болит сильнее любого синяка. И я до смерти боюсь, что однажды эта трещина превратится в пропасть, в которую я готов упасть.