Em & Emma

Сломавшая эмоции.

На следующее утро тишина в моей квартире повисла тяжелая, мать стояла посреди гостиной, зажав в руке тот самый конверт, её лицо было бледным, а в глазах горели знакомые мне огни, это была смесь гнева и разочарования.

– Это что такое, Эмма? – ее голос дрожал, но не от волнения, а от сдерживаемой ярости. Она протянула мне открытку. «Поздравляем! Ваши стихи прошли отбор в литературный журнал "Молодые голоса"...»

Ледяная волна прокатилась по моему телу, я хранила эту открытку в самом дальнем углу ящика с бельем. Как она ее нашла?

– Я... я просто отправила несколько стихов, – пролепетала я, чувствуя, как предательски краснею.
– Это же хорошо...

– Хорошо? – она фыркнула, и этот звук прозвучал как удар.
– Ты называешь это хорошо? Читать всю эту... эту грязь о каком-то уличном бандите? Мы переехали сюда, чтобы начать новую жизнь, а не чтобы ты погружалась в эту грязь!

Она схватила мой дневник, который лежал на столе рядом.

– И это что? «М. М. – загадка»? «Его боль отзывается в моей»? Ты с ума сошла, Эмма! Ты одержима этим... этим отбросом!

– Он не отброс! – вырвалось у меня, и я сама удивилась резкости своего тона.
– Ты ничего о нем не знаешь!

– Я знаю достаточно! – крикнула она.
– Я знаю, что он из тех, кто закончит свою жизнь в тюрьме или в гробу, и ты тащишься за ним, как придурковатая дура? Я запрещаю тебе с ним видеться! Слышишь? Запрещаю!

Она швырнула дневник на пол, и он с шумом приземлился у моих ног, страницы раскрылись веером.

– Если я еще раз услышу, что ты с ним общаешься, мы соберем вещи и вернемся в Чикаго.
Ты выбросишь из головы все эти глупости и займешься учебой. Поняла?

Она развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью, я стояла, дрожа, и смотрела на свой дневник, лежащий на полу, гнев и обида душили меня, она не понимала. Никто не понимал.

Я почти бежала по улице, не разбирая дороги, мне нужно было увидеть его, только он мог понять эту смесь восторга от победы и горечи от маминых слов.

Он был в заброшке, но не репетировал а сидел на полу, прислонившись к стене, и что-то сосредоточенно писал в своем блокноте, на его лице была та самая концентрация, которую я видела перед его баттлом.

Услышав мои шаги, он поднял голову, увидев мое заплаканное лицо, его брови поползли вверх.

– О боже, ну и что случилось на этот раз? – его голос был низким, чуть раздраженным.

– Моя мама... – я сглотнула ком в горле.
– Она нашла мои стихи, тот журнал... я прошла отбор, и она... она назвала тебя отбросом, еще и запретила мне с тобой видеться.

Я ждала, что он взорвется. Что начнет ругать ее, кричать о том, что она ничего не понимает, но он просто смотрел на меня, приподняв бровь, глядя с тихим раздражением и вопросом в глазах.

– Ну и? – наконец произнес он.

–Что «ну и»? – не поняла я.
– Она запретила! Она хочет увезти меня обратно в Чикаго!

– А ты то чего от меня хочешь? – спросил он, откладывая блокнот.

Его вопрос застал меня врасплох.
–Я... я не знаю, я хочу, чтобы она поняла, хочу, чтобы ты... – я запнулась.

– Чтобы я что? Пришел и поговорил с ней? Объяснил, что я не такой уж и плохой парень? – он усмехнулся, но беззлобно.
– Эмма, ну она твоя мать и она боится за тебя, видит, что ты крутишься вокруг парня из гетто, который вечно в передрягах. По-своему она так то права.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.
–Но... но она не права о тебе! Она не видит тебя настоящего!

– А кто я настоящий? – он встал и подошел ко мне.
– Тот, кто пишет стихи? Или тот, кого вчера снова избили у всех на виду? Оба. И твоя мать видит только второе, и будет видеть, потому что это правда.

Он был так спокоен, что это пугало.

– Так и что мне делать? – сказала я ему, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза.

– Ну выбирать, – просто сказал он.
– Ты взрослая, тебе только выбирать, послушать мать или... – он сделал паузу,
– ...или идти своей дорогой. Но если выбираешь второе, будь готова к последствиям. Ко всем.

Он протянул мне свой блокнот.

–На, вот, почитай.

Я взяла его дрожащими руками, на странице был не рэп, это было стихотворение, короткое, резкое, о девушке, которая смотрит на мир сквозь розовые очки и боится испачкать руки, но все равно тянется к огню.

– Это... это про меня? – выдохнула я.

– Это про выбор в принципе, – поправил он.
– Ты можешь остаться в своем "безопасном мирке", или рискнуть и получить пинка от жизни, но зато узнать каково это.

Я смотрела на него, и вдруг все встало на свои места. Мама, ее страх, его холодная правда, мой собственный страх.

– Я не хочу возвращаться в Чикаго, – тихо сказала я.

Он медленно кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.

–Тогда будь готова, потому что твоя мать – не Рэй. Ее не испугаешь кулаками.

Он был прав. Это была другая война, и мне предстояло сражаться в одиночку, но впервые я чувствовала, что у меня есть для этого силы, пусть хрупкие, но свои.