Глава 15
Погружение в точку М.
Она ушла, оставив за собой тишину. Я стоял глядя на дверь, и чувствовал, как что-то старое и гнетущее шевелится внутри, ее слова брошенные в пылу ссоры с матерью, задели ту самую струну, которую я годами старался заглушить рифмами и гневом.
Я редко позволял себе думать об этом. Но сегодня... сегодня что-то щелкнуло.
Мне было десять, Лили – всего два. Мы жили в той же квартире, но тогда она казалась светлее. Отец, Джеффри Мэтерс, работал на заводе, он пах металлом и бензином, а его руки были вечно в царапинах, но по вечерам он сажал меня на колени и читал стихи, не детские. Говорил мне, что слова это единственное, что нельзя отнять у человека.
Он писал и свои, в потрепанной тетради, которую прятал в ящике с инструментами, в них была тоска по чему-то большему, что он променял на стабильную работу и семью.
Потом завод закрылся и он пытался найти другую работу, но ничего не выходило, он начал пить, сначала по вечерам, потом и днем, его стихи стали злыми, полными горечи.
Я помню тот день. Была жара, Лили плакала от духоты, Мать умоляла его сходить в магазин, занять у кого-то денег, но он сидел за кухонным столом, опустошая вторую бутылку виски.
– Может, хоть ты сбегаешь, Кролик? – его голос был густым и невнятным.
– Ты же у нас быстрый.
– Не надо его посылать, Джефф! – взмолилась мать.
Он что-то пробормотал, встал, пошатнулся и схватился за стол. Я видел, как его лицо исказилось от стыда и злости. На себя, на мир, на нас.
– Пап, я могу... – начал я.
– Молчи! – рявкнул он, и его взгляд, обычно добрый, был полон ненависти. Ко мне? К себе? Я не понял тогда.
– Все вы... одна обуза.
Он выбежал из квартиры, хлопнув дверью, мы с мамой переглянулись, в ее глазах был ужас.
Он не вернулся той ночью, а на следующее утро пришли полицейские. Его нашли в переулке за три квартала от дома, Сердце сказали что не выдержало. Алкоголь, стресс.
Но я знал правду. Это я его убил. Своей просьбой. Своим существованием. Своей обузой.
Я очнулся, сидя на полу в заброшке, по щеке текла слеза, и я смахнул ее с таким ожесточением, словно это была кровь, голос в голове, знакомый до боли, шептал: «Ты не спас его, Ты не уберег, и если ты сейчас не спасёшь их, своих маму и Лили, ты будешь виноват снова».
Эта мысль жгла меня изнутри, каждый доллар, который я не донес до дома, каждая ночь, когда мама плакала в своей комнате, каждый испуганный взгляд Лили – все это было на мне, на моей совести.
Я достал блокнот, не для рэпа а для того, что я никогда никому не показывал, Стихи, которые начал писать после его смерти. Не злые, не яростные, полные боли и того самого стыда, который съедал меня заживо.
«Ты ушел в ночь, оставив мне тишину,
И чувство вины, меня дерёт как ржавую рану.
Я был всего лишь ребенком, но знал – я один
Не удержал тебя за руку тогда утром, прости...»
Я писал пока пальцы не онемели, выворачивая наружу ту самую рану, которую обычно скрывал под слоями гнева. Может, Эмма была права. Может, боль действительно нужно выпускать, но как выпустить то, что стало частью тебя? Как перестать винить себя за то, что был ребенком, который просто хотел, чтобы папа перестал пить и снова читал ему стихи?
Я посмотрел на свою руку, сжатую в кулак. Я дрался с Грегами и Рэями этого мира, но самая страшная битва происходила внутри. И я не знал, как ее выиграть.