Em & Emma

Моя (Не)зависимость?

Странная легкость, накрывшая Маршалла после того вечера с Эммой, оказалась хрупкой, как первый лед на детройтской луже. Она треснула на второй же день, когда привычное беспокойство - та самая змея, что вечно скреблась под ребрами, снова подняло голову. Сначала он пытался заглушить ее рифмами, выплескивая ярость в микрофон до хрипоты. Но слова помогали все меньше, оставляя после себя лишь горькое послевкусие и пустоту.

Тихо, почти незаметно для самого себя, он нашел другой, более надежный способ. Быстро, в темном углу Шелтера или за гаражами после изматывающей смены. Таблетка, снимающая острую кромку реальности. Белый порошок, дарующий короткую, обманчивую иллюзию контроля над хаосом внутри. Это не было кайфом в привычном понимании. Это была необходимость, червоточина, позволяющая перевести внутренние вопли в спокойный, приглушенный гул.

Эмма пока ничего не замечала, он стал мастером маскировки, прятал дрожь в карманах, отворачивался, когда глаза становились слишком стеклянными, придумывал отговорки про усталость после работы. Для нее он был просто чуть более замкнутым, чуть более резким, чем обычно. Она списывала это на его сложный характер, на вечный груз проблем.

Но были те, кого не обманешь. Те, кто знал его слишком долго и слишком хорошо.

Пруф застал его позади гаражей, в том самом глухом углу, где они в детстве прятались от соседских дворняг. Маршалл стоял, прислонившись к шершавой кирпичной стене, его плечи были непривычно расслаблены, а взгляд устремлен куда-то сквозь ржавые заборы, в никуда. В его пальцах мелькнул маленький, смятый пакетик, который он спешно пытался засунуть в карман.

Пруф замер на месте. Воздух вокруг него буквально похолодел.

-Что это у тебя, мэн? - его голос был низким, без единой нотки привычной смелости. В нем звучала только холодная, тонущая в разочаровании опасность.

Маршалл медленно, будто под водой, повернул голову. В его глазах плавала знакомая Пруфу апатичная дымка, которую он видел у слишком многих на этих улицах.

-Не твое дело, Пруф. Иди своей дорогой.

- Я спросил, что это? - Пруф резко шагнул вперед, с силой выбивая злополучный пакетик у него из рук. Тот упал в черную, маслянистую грязь.
- Это та самая дрянь? Та, которую у нас в делах не держат и с которой мы не связываемся? Бро да мы максимум травку юзаем, и то, чтоб голову прочистить после тяжелого дня. А это... это дерьмо, Маршалл! От него мозги в труху превращаются!

- Отстань от меня! - Маршалл попытался оттолкнуть его, но его движения были заторможенными, неуверенными.
- Ты ничего не понимаешь! Мне это надо! Иначе я... я просто не вытяну. Сорвусь. Сойду с ума.

- Маршалл, сойти с ума - это чертовски лучше, чем стать овощем, который не помнит своего имени! - Пруф схватил его за грудки худи, с силой прижал к холодной стене. Его лицо было искажено не злостью, а настоящим, животным отчаянием за друга.

- Слушай меня, Маршалл! Внимательно! Если ты не прекратишь употреблять это дерьмо, я сам из тебя его вышибу! Клянусь всем, что у меня есть! Я не позволю тебе сгнить заживо из за этой дряни!

Что-то щелкнуло в Маршалле. Глубокая, первобытная ярость, всегда сидевшая на коротком поводке, сорвалась с цепи, подпитанная химическим туманом в крови. Он рванулся вперед с неожиданной силой, отшвырнув Пруфа от себя.

- Ооо, так ты у нас теперь строишь из себя мистера крутизну? - его голос стал громким, пронзительным и неестественным.

- Читаешь мне мораль, как какой-то праповедник? Я вот тебе что скажу! Не нужно из себя строить его. Ты не Пруф! Ты - Дэвид, грёбанный Портер! Который и сам ничего толком не добился в этой жизни!

Пруф отшатнулся, словно от настоящей пощечины. Вся его смелость разом испарилась, оставив лишь голую, незащищенную боль. Его глаза расширились от шока и обиды.

- Чтоо!? - продолжал орать Маршалл, выплескивая на единственного настоящего друга всю свою накопленную боль, ненависть к себе и к несправедливому миру.

- Думаешь, поднял себе звание по жизни, что ведешь батлы в Шелтере!? Нихрена ты не добился! Ты такой же никчемный ублюдок, как и все мы тут! И не учи теперь жить меня!

Повисла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Пруф смотрел на него. И в его взгляде не осталось ни злости, ни отчаяния. Только глубокая, неизгладимая обида и такое разочарование, что его, казалось, можно было потрогать руками. Горькая, жестокая правда, брошенная в сердцах, попала точно в яблочко.

Он медленно, с невероятной усталостью, покачал головой. Его плечи опустились.
-Знаешь что, Маршалл? - его голос был тихим, спокойным и окончательным, как приговор.
- Пошёл ка ты нахер.

Он развернулся и, не оглядываясь, побрел к своей видавшей виды машине. Дойдя до нее, он на мгновение остановился, и, не поворачивая головы, уставшим жестом, полным глубочайшего презрения, показал Маршаллу средний палец через плечо.

-И теперь разгребай всё своё дерьмо в одиночку. Без меня.

Дверца захлопнулась с глухим стуком. Двигатель с ревом завелся, и машина рванула с места, оставив Маршалла одного в облаке едкой пыли и грязи. Он стоял, все еще дрожа от адреналина и химического всплеска, и смотрел на пустое пространство, где только что был его лучший, возможно, единственный друг. А потом его взгляд, медленный и несфокусированный, упал на тот самый смятый пакетик, лежащий в грязи.

Он медленно, почти механически, опустился на корточки, поднял его и сжал в кулаке так, что пластик впился в ладонь. Пруф ушел. Эмма ничего не знала и не должна была узнать. Лили и мать не могли видеть его таким.

Он остался в полном, оглушающем одиночестве. И тишина внутри, та, что он так старался заглушить, вернулась к нему с утроенной силой, грозя поглотить с головой.