Глава 24
Письмо разрушения.
На следующий день, когда Эмма после разговора в кафе впервые за долгое время почувствовала проблеск надежды. На её адрес пришло письмо. Конверт с логотиром юридической фирмы из Чикаго. Сначала она подумала, что это ошибка, пока не прочла первые строки.
«Уважаемая мисс Эллисон, с глубоким прискорбием сообщаем о кончине вашего отца, Марка Эллисона...»
Слова расплывались перед глазами. Отец? Тот самый человек, чей старый халат мать до сих пор хранила как реликвию, чье имя было синонимом предательства в их доме, Умер? От остановки сердца?
И дальше была ошеломляющая информация. Завещание.
Она была единственная наследница. В наследство ей досталась двухкомнатная квартира в приличном районе Детройта, всего в нескольких милях от того места, где она жила сейчас.
«Как? – промелькнула у нее первая мысль.
– Он же ушел, потому что у него не было денег нас содержать. Он говорил...»
В конверте был еще один листок, исписанный знакомым почерком отца.
«Моя дорогая Эмма, если ты читаешь это, значит, меня уже нет в живых. Знаю, у тебя много вопросов. Почему я ушел? Почему оставил тебя с матерью? Правда в том, что я был слабым. Не мог вынести давления, ответственности, постоянных ссор. Сбежал, как трус. Но я никогда не переставал любить тебя. Ты – мое единственное сокровище. Все эти годы я работал на трех работах, копил каждый цент, чтобы купить тебе этот уголок. Чтобы у тебя было место, которое будет только твоим домом. Прости меня за все.
Твой любящий тебя отец.»
Эмма сидела на кровати, сжимая в руках листок, по которому катились слезы. Вся ее картина мира рушилась, он не бросил их из-за денег, он сбежал от себя, и все эти годы... все эти годы он думал о ней.
Она показала письмо матери. Та сначала онемела, затем лицо ее исказилось от горькой ярости.
– Так вот как! – ее голос дрожал. – Оказывается, при деньгах был! Мог бы помогать, а не скитаться по съемным хатам! А тебе квартиру отгрохал! Хорош папаша!
– Мама, он... он пытался, – тихо сказала Эмма, все еще находясь под впечатлением от письма.
– Он писал, что любил меня.
– Любил! – фыркнула мать.
– Легко любить, скидывая деньги на счет! А воспитывать? А ночи у твоей кровати сидеть, когда ты болеешь? А терпеть твои истерики в переходном возрасте? Это я делала! Одна!
– Я знаю, мам, – Эмма попыталась ее обнять, но та отшатнулась.
– Нет, ты не знаешь! – в глазах матери стояли слезы гнева и боли.
– И знаешь что? Эта квартира... она по праву должна быть моей! Я отдала ему лучшие годы! Я одна тебя поднимала!
– Мам, в завещании указана я, – мягко, но твердо сказала Эмма.
– А ты думаешь, это что-то меняет? – мать язвительно усмехнулась.
– Мы подадим в суд! Оспорим! Он был не в себе, когда писал это! Я не позволю тебе просто так забрать то, что по праву мое!
Это был удар ниже пояса. Эмма смотрела на мать, не веря своим ушам. Вместо поддержки, вместо попытки разделить с ней это сложное, смешанное чувство утраты и неожиданного дара, она увидела лишь жадность и обиду.
– Мама, я не собираюсь с тобой судиться, – тихо сказала она. – Это... это мое. Папин подарок. Мне.
– Мы посмотрим! – бросила мать и вышла из комнаты, хлопнув дверью.
Эмма осталась одна. С одной стороны – неожиданное наследство, шанс на собственную жизнь, на убежище, о котором писал отец. С другой – мать, которая в один миг превратилась в ее противника.
Она рассказала все Маршаллу, когда они встретились вечером в заброшке. Он слушал, хмурясь.
– Мда... Влипла ты конечно, – сказал он, когда она закончила.
– Квартира – это, конечно, круто. Но твоя старуха... она не отстанет.
– Я знаю, – вздохнула Эмма.
– И я не знаю, что делать. Я не хочу с ней враждовать. Но и отказываться от того, что папа оставил мне... я не могу.
Маршалл смотрел на нее, и в его глазах мелькало нечто новое, не просто понимание, а стратегический расчет.
– Слушай, – сказал он.
– Есть вариант. Если ты действительно получишь эту квартиру... ты сможешь съехать. У тебя будет свое место. Твое. Без скандалов, без упреков.
Она смотрела на него с надеждой.
–Ты имеешь в виду... одна?
– Не обязательно одна, – он отвел взгляд, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую она слышала впервые.
– Я... я мог бы иногда заходить. Если, конечно, ты не против.
Эмма почувствовала, как по ее щекам снова катятся слезы, но на этот раз от облегчения. Впервые кто-то предложил ей не борьбу, а решение.
– Я была бы не против, – прошептала она.
Они сидели в тишине, и планы на будущее, такое неожиданно возможное, начали вырисовываться в воздухе, пахнущем пылью и надеждой. Но Эмма понимала – чтобы добраться до этого будущего, ей предстояло пройти через ад семейной войны. И главным противником в этой войне была ее собственная мать.