Серость

Чонгук жалеет о своём вопросе, лежит в одинокой квартире на полу, выдыхая в потолок, сжимая грубую ткань рубашки в районе груди.

«Почему ты не заявишь об авторстве на свои картины?»

«Не станешь самостоятельным художником?»

Он так и не понял Тэхёна, поэтому тот попросил оставить его одного, и Чонгук послушался.

Не стоило лезть, говорить об этом, задавать нелепые вопросы, чтобы его после них же прогнали. Чону стыдно, он боится, не хочет прекращать только зародившееся общение.

— Неужели так сложно было ответить... — не понимает Чонгук, поднимаясь с пола, осматриваясь по сторонам, впервые увидев комнату в которой он живёт, Чон еле заметно улыбнулся: всё выполнено по его предпочтениям, о которых он говорил родителям. Чонгук боялся, что те никогда к нему не прислушивались и, впервые вернувшись домой после операции, готовился увидеть совсем не то, что каждый раз представлял себе, когда выбирал цвета обоев, конструкции полок и тому подобное. Но всё, всё до мельчайших деталей было выполнено по его просьбе.

Родители Чонгука замечательные люди, никогда его не оставляли, не бросили сына в этом мире самостоятельно бороться с недугом. Отец работал на трёх работах, чтобы оплатить сыну дорогостоящее лечение, которое очень долго не давало свои плоды. Мама тихо плакала в своей комнате, Чонгук это отчётливо слышал, просила небо помочь её сыну. Его никогда не называли калекой, даже ласковым словом «особенный», все понимали, в слепоте нет ничего прекрасного. Вся жизнь Чонгука была борьбой, начиная от домашнего обучения, заканчивая желанием стать востребованным хирургом. Он восхищался врачами, которые много раз спасали его жизнь, которые подарили ему возможность видеть этот мир в таких прекрасных красках. Но даже после излечения путь в эту профессию ему был закрыт, из-за показаний: нечёткое зрение, долгая адаптация.

«Выбери себе другой путь, сынок», — мягко улыбнулся хирург, когда пришёл навестить своего пациента после операции. — «Не вешай нос, теперь у тебя больше возможностей».

И Чонгук благодарен мужчине за эти слова. Но он всё ещё потерян на этом пути. Куда податься, кем стать, на кого учиться? Чонгук ходит из угла в угол и совершенно не представляет, о чём теперь мечтать. Ведь он получил всё, что хотел от этой жизни с рождения, свои глаза.

Родители не торопят сына, не ворчат, что пора бы отдавать долг за лечение, устраиваться на работу, они дают ему адаптироваться. Прекрасные люди, которым Чонгук безмерно благодарен. Но он не хочет сидеть на их шее до конца своих дней, нужно брать себя в руки, что выходило из рук вон плохо. Особенно после последнего не совсем приятного разговора.

Страх Чонгука не оправдался, он не залипает около зеркала часами, он к нему даже не подходит, только когда умывается изредка поглядывает в отражение. Чонгук вдруг быстро понял, что мир в картинках, конечно, прекрасен, но то, что он чувствовал всё это время с помощью своих ощущений, прикосновений, ни с чем не сравнится. Он умел расщеплять этот мир, касаясь пальцами неизвестного объекта, очёркивая его контур, слушал шёпот матери, которая рассказывала сыну о новой вещи. Описывала цвета и форму, правда, цветов Чонгук никогда не знал и представить их ему было сложно.

Оттенки он ассоциировал со своими ощущениями.

Жёлтый — как осень, тепло, постепенно переходящее в холод.

Зелёный — лёгкий ветер, свежие запахи, от которых мурашки по коже.

Красный — испепеляющая жара летним днём, когда каждая часть твоего тела стремится укрыться в тень.

Чёрный — то, что видел всё это время Чонгук, его даже описывать не пришлось.

Для любви у матери Чонгука тоже был свой цвет, это смешение всех в одной палитре, бесконечная радуга, она просила сына представить все самые приятные ощущения и смешать всё в одно — это и есть любовь. Когда все эмоции на пике, когда боишься в них захлебнуться, но всё равно прыгаешь в этот омут с головой.

«Любовь похожа на радугу», — тихо проговорил Чонгук, когда увидел впервые разноцветные полосы в небе, — «смешение всех цветов»

«Да, Чонгук, это именно так», — женщина ведёт сына под руку по старой привычке, следит за тем, чтобы он случайно не запнулся по дороге.

Чонгука оставили одного в доме, чтобы он привыкал к самостоятельной жизни, только потому, что он сам попросил об этом, он не хотел оставаться обузой.

Чон смотрит на картину, висящую в его комнате над столом, и не может отвести взгляд. Так мало цветов, оттенков, но насколько сильно это обнажает душу художника, когда он впервые увидел Чонгука, он на этой картине действительно красивый.

А на той, когда Тэхён рисовал его в обнажённом виде, неизвестно, Чонгук не успел на неё взглянуть, стал задавать неуместные вопросы, и Ким быстро закрылся от него, да так, что пришлось немедля уйти. Это напряжение в воздухе не давало вдохнуть, наверное, это конец, и они больше никогда не встретятся. Жалеет ли об этом Чонгук? Конечно. Этот человек — первый, кто не стал относиться к нему с первых секунд знакомства, как к калеке, не расспрашивал о болезни, не задевал ненужные темы в разговоре.

Почему Чонгук поступил так опрометчиво?

У него нет даже номера Тэхёна, кроме того, что он нашёл тогда в газете, но позвонить Чон не решался, боялся услышать, как его пошлют или вообще не возьмут трубку.

Совершить ошибку было так легко, а исправить её теперь практически не возможно.

Интересно, Тэхён жалеет? Он чувствует то же самое, что и Чонгук? Этот поцелуй, попытка не навредить, всё было запутано.

Комната Чонгука просторная, в светлых тонах, выдержанная в минимализме, никаких лишних деталей, стол с компьютером, стерео-система и ни одного зеркала. Их тут никогда не было, а сейчас желание купить не появилось. Даже полка с книгами, половину которых Чон успел перечитать, когда послеоперационный период закончился и глаза перестали болеть от яркого света.

Чонгук таращится в потолок битый час, стоило бы сесть за компьютер и начать искать институт для поступления, заняться своей жизнью, наконец, но из мыслей не уходил Тэхён, он поселился в голове парня, чем-то его бесповоротно зацепив.

Может быть своей харизмой? Или тем, что он не подпускает к себе других ни на километр? Или этим странным протестным характером, который он всячески пытается скрыть.

Чон мог лежать так вечность, если бы не звонок на старый мобильный телефон с несколькими трещинами на корпусе. Обтерев ладони об штаны, Чонгук нажал кнопку «принять» и, затаив дыхание, растворялся в хриплом шёпоте.

— Привет, — Тэхён мнётся, его голос дрожит. — Я не должен был так реагировать, может быть, встретимся и поговорим? Если ты хочешь, конечно, — он говорит так быстро, словно боится, вдруг его не дослушают до конца?

Чонгук растерян, он этого звонка не ждал. Он ведь обидел Тэхёна своими словами, люди не могут прощать так быстро.

Чон так считал, но Ким рушит все его стереотипы одним щелчком пальцев.

— Где хочешь встретиться? — Чонгук падает в мягкое кресло, забираясь на него с ногами, сердце в груди бьётся быстро, вдох застрял в лёгких, а руки то и дело потеют по новой. Он волнуется, это даже дураку понятно.

— Недалеко от меня есть кофейня, тогда тебе понравился капучино, мы могли бы выпить его снова и поговорить, — Тэхён усмехается в трубку, наверное, он рад.

— Скинешь геолокацию?

— Я могу приехать за тобой, — тут же предлагает Ким.

— Не стоит, я обещаю не заблудиться, — на лице Чонгука появляется совсем реальная улыбка. Его не оставили, снова. Что может быть лучше?

— Я буду ждать тебя в восемь.

— Я приду без пяти минут восьмого, чтобы ты не ждал, — Чонгук не романтик, но эта фраза сама родилась в его голове.

Положив телефон, Чон запустил пятерню в свои волосы. Чувства радости и страха одновременно не отпускали. Может быть, у них правда что-то получится? А как быть с родителями? Рассказать им о своих предпочтениях, о симпатии к художнику, что совсем не похож на милую девушку, о которой мечтала мать Чонгука?

Но эта проблема не первостепенной важности, Чонгуку нужно подготовиться к встрече и снова не ляпнуть, не подумав.

* * *

Ветер задувает под лёгкую, чёрную рубашку, сегодня Чонгук впервые в вещи с открытыми рукавами, не обращает внимания на прохожих, что таращатся на его шрамы.

Тэхён показал ему, что этого не стоит стесняться. Гук стоит возле одноэтажной кофейни, облицованной красным деревом, внутри сидят парочки, кто-то поедает десерты, кто-то в одиночестве читает романы, эта атмосфера завораживает. Чонгук не отводит взгляда, пока позади него не раздаётся кашель.

Без пяти восемь.

— Привет, — Тэхён сегодня снова в свитере, но в этот раз в чёрном, и светлых штанах, его волосы убраны назад в хвост, а на лоб выпадают несколько прядей. — Я рад, что ты пришёл.

Чонгук был рад, что его пригласили.

— Тэхён, я хотел извиниться, я не хотел, — тараторит Чонгук, его тело колотит, и то, как он нервничает, видно невооружённым взглядом.

— Ты спросил то, что хотел узнать, прости, я неправильно среагировал, — Тэхён жестом указывает на дверь, проходя внутрь, занимая место у окна, откидывается в мягкое кресло. — Я должен был тебе объяснить, понимаешь, — начинает Тэхён, когда Чонгук усаживается и обращает на него всё своё внимание. — Когда я впервые продал картину, — Ким поднимает руку, чтобы сделать заказ, отвлекаясь от своего рассказа, но, когда официант уходит, он продолжает, — я уже не мог заявить о себе, ведь каждая моя картина, которую я продал Субину, обладала характерными чертами, моими чертами. Если бы я появился в обществе художников, меня в лучшем случае назвали бы подражателем, а в худшем — раскрыли истинный талант Субина всё покупать. У нас с ним был договор, если кто-то узнает, что картины рисую я, я должен буду выплатить ему несколько миллионов долларов, откуда у меня такие деньги? — грустно усмехается Тэхён. — Я был молод и глуп, я боялся заявлять о себе, мне было проще зарабатывать на творчестве, чем карабкаться по лестнице признания, а, когда я одумался, было поздно, очень поздно, Чонгук, — Тэхён кивает, когда им приносят кофе, долго смотрит на розоватую пенку. — Я стал рисовать, словно это мои работы, а не заказ Субина, я стал выливать свою душу на полотно, но каждый раз делал вид, что мне безразлично, я сам запутался в своей лжи и не смог найти из неё выход. Я рисовал каждый день, потому что иначе терял цель своей жизни, — Ким делает глоток, облизывая губы. — Я просто художник, не бизнесмен, я не ищу аукционов, чтобы продать своё искусство подороже, не вступаю в ряды ценителей и критиков, я просто делаю то, что у меня получается, то, чем я живу, — Тэхён отставляет кружку в сторону, откидываясь в кресло. — Я хочу остаться никому не известным Ким Тэхёном, который любил рисование больше всего на свете, я хочу любить своё дело не из-за популярности, а потому что мне оно приносит удовольствие. Я много раз видел художников, которые для того, чтобы заработать деньги, понравиться публике, из кожи вон лезли, рисовали без вдохновения, они довели себя до того, что стали ненавидеть живопись, они выгорали. Я не хочу себе такой судьбы, Чонгук, — на последней фразе Тэхён выпрямляется, смотря в глаза Чонгука, губы которого приоткрыты в немом восхищении.

Он поражён, и это мягко сказано. Мысленно даёт себе пощёчину. А ещё немеет от того, как Тэхён легко открылся ему.

Доверяет? Явно.

— Ты потрясающий, — дрожащим голосом произносит Чонгук.

— Я идиот, — парирует Тэхён. — Кофе-то пей, я попросил добавить тебе сироп, может, понравится... я заметил, ты любишь кофе?

Чонгук берёт свою чашку, делая равномерные глотки.

— Тогда, на выставке, я попробовал его в первый раз, — признаётся Чонгук, раньше он считал кофе невкусным, мама рассказывала, что он горький и его нужно пить только для того, чтобы взбодриться, но нет. Этот напиток согревает, он представляется в сознании парня красным оттенком или жёлтым, он бы с радостью пил его каждую осень в компании Тэхёна.

— Я должен был спросить у тебя, любишь ли ты кофе, — подмечает Тэхён, — а не просто купить по факту.

— Ничего, этот вечер я никогда не забуду, — Чонгук не врёт, он впервые в жизни был так близко к чему-то необычайно красивому, впервые понял, что означает это слово, он хотел бы это повторить.

— Одинаково, — улыбается Ким. — Не хочешь десерт? Ты не голодный?

— Нет, я позавтракал, — Чонгук чувствует на себе взгляды мимо проходящих людей, они зацикливаются на шрамах и синяках, кто-то специально отворачивается или кидает нелестные комментарии о том, что нужно прикрываться, он не обращает на это внимания или делает вид.

— Уже вечер, точно ничего не хочешь? — Тэхён мягко берёт лежащую на столе руку Чонгука пальцами, поглаживая ладонь. — Представь что никого нет, только ты и я, — Ким улыбается, добровольно падая в бездну тёмных блестящих глаз.

Чонгук кивает, ему нравится такой план.

Тэхён ещё долго может рассказывать о своём пристрастии, о том, как он впервые взял в руки карандаш в восемь лет и буквально отдался в руки живописи. Чонгук может слушать его речь часами, расщеплять её до атомов на хриплые звуки и тихий шёпот, иногда на восхищённые возгласы. Вокруг них исчезает целая вселенная, сжимаясь до минимальных размеров, люди в ней — несуществующие остатки атомов, навсегда затерявшиеся в пространстве, их разговоры — неразборчивый космический гул, к которому не стоит прислушиваться.

Если бы Чонгук мог, он бы отгородился куполом вместе с Тэхёном от всего в этом мире.

Он пережил бы с ним исчезновение всего сущего, он называл бы Тэхёна своей новой галактикой.