Возвращение к свету
С того вечера Джухун окончательно сломался. Он стал идеальным - послушным, предсказуемым, его улыбка была нарисованной маской, а глаза отражали лишь то, что хотел видеть в них Мартин. И на лице Мартина теперь почти постоянно играла та самая страшная улыбка - не радостная, а торжествующая, хищная. Взгляд его стал влажным и тяжёлым, он буквально пожирал Джухуна, насыщаясь его покорностью. Он добился всего. Он был богом в этом маленьком мире для двоих.
За кулисами, спустя неделю.
Группа готовилась к выходу на сцену. Джухун стоял в стороне, механически повторяя движения хореографии. Его взгляд был пустым. Конхо наблюдал за ним, и сердце его разрывалось от боли. Он видел, как Мартин подошёл к Джухуну, поправил ему прядь волос, его пальцы скользнули по щеке с откровенным, собственническим жестом. Джухун не дрогнул. Он лишь тупо улыбнулся в ответ.
В тот вечер, когда все разошлись по своим комнатам, Конхо не выдержал. Он подстерёг Джухуна в пустом коридоре.
- Хён, - тихо позвал он.
Джухун остановился и повернулся. Его лицо было безжизненным полотном.
-Да, Конхо?
- Пойдём со мной, - Конхо взял его за руку. Его прикосновение было тёплым, мягким, таким отличным от цепких пальцев Мартина. - Пожалуйста.
Он не стал ждать ответа, просто потянул его за собой на балкон. Ночной воздух был прохладным и свежим после духоты их общего пространства.
Балкон. Исповедь.
- Я не могу больше на это смотреть, - голос Конхо дрогнул. Он стоял, повернувшись к Джухуну, и его глаза, обычно такие весёлые, были полны серьёзности и боли. - Он уничтожает тебя. И ты позволяешь ему.
Джухун молчал, глядя на огни города.
- Это неправильно, хён, - Конхо шагнул ближе. - Любовь... она не должна быть такой. Она не должна ломать.
- Он любит меня, - безразличным тоном ответил Джухун. - Он заботится обо мне.
- Это не любовь! - вырвалось у Конхо. Он схватил Джухуна за плечи, заставив того посмотреть на себя. - Любовь - это когда ты видишь, как кто-то сияет, и хочешь, чтобы это сияние становилось только ярче! Это когда ты готов отдать всё, лишь бы человек был счастлив, даже если это счастье - не с тобой! То, что делает Мартин... это болезнь! Одержимость! Ты для него вещь, Джухун! Красивая, ценная, но вещь!
Слёзы наполнили глаза Конхо. Он говорил с такой искренней, оголённой болью, что его слова начали пробивать брешь в ледяном панцире Джухуна.
- Я... - Джухун попытался что-то сказать, но голос его предательски дрогнул.
- Я тоже тебя люблю, - прошептал Конхо, и его пальцы разжались, мягко сползая с его плеч. Его признание было тихим, как дуновение ветра, но в нём была такая чистота и сила, что Джухун аж вздрогнул. - Я люблю твой громкий, дурацкий смех. Твои глупые шутки. Твоё упрямство на репетициях. Я люблю тебя живым, Джухун. А не этой... пустой куклой.
Он осторожно, давая тому время отпрянуть, обнял его. Это не было страстным или собственническим объятием. Это было убежище. Тёплое, надёжное, безмолвное предложение поддержки.
И что-то в Джухуне треснуло.
Сначала это была лишь одна предательская слеза, скатившаяся по щеке и упавшая на плечо Конхо. Потом вторая. А затем его тело содрогнулось от беззвучных, горьких рыданий. Он не плакал так с той ночи в лесу. Он плакал о себе. О том Джухуне, которого похоронили заживо. Он плакал от стыда, от страха, от осознания всей глубины пропасти, в которую упал.
Конхо не говорил ничего. Он просто держал его, крепко и нежно, гладя его по спине, позволяя всем этим месяцам боли и отчаяния выйти наружу.
- Я... я не знаю, как вернуться, - выдохнул Джухун, его голос был сломанным и хриплым от слёз.
- Ничего, - тихо ответил Конхо, его губы коснулись его виска в лёгком, почти невесомом поцелуе. - Я помогу тебе. Я буду здесь. Столько, сколько потребуется. Мы будем собирать тебя по кусочкам. Я не оставлю тебя, Джухун. Никогда.
И впервые за долгое время Джухун почувствовал не холодящий ужас собственности, а согревающую теплоту настоящей, самоотверженной заботы. Это было семя надежды, брошенное в мёртвую почву его души. И он инстинктивно понял, что Конхо будет поливать его, защищать и лелеять, пока оно не прорастёт. Пусть на это уйдут годы. Потому что его любовь была именно такой - терпеливой, доброй и бесконечно чистой. И против неё у Мартина не было оружия.
Резкий скрежет открывающейся двери балкона прозвучал как выстрел. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Мартин.