Скрытые желания

Резкий скрежет открывающейся двери балкона прозвучал как выстрел, разрывающий хрупкую ткань доверия и надежды.

На пороге, залитый резким светом из коридора, стоял Мартин. Его лицо, обычно такое собранное, было искажено гримасой немой, первобытной ярости.

Глаза, горящие тёмным огнём, мгновенно нашли их - Джухуна, с его заплаканным, искажённым страданием лицом, и Конхо, чьи руки всё ещё обнимали его в этом проклятом, нежном объятии.

Воздух сгустился, стал тяжёлым и горьким от исходящей от Мартина ненависти.

- Руки убрал! - его голос был не криком, а низким, хриплым рёвом, полным лютой ярости.

Он был молнией. Одним стремительным движением он ринулся вперёд, его рука, впилась в грудь Конхо и с силой отшвырнула его прочь. Конхо, совершенно не готовый к удару, с глухим стоном отлетел и ударился спиной о железные перила балкона, больно стукнувшись головой.

Ты... ты посмел... - Мартин уже не кричал, он шипел, его лицо было в сантиметрах от испуганного лица Конхо. - Ты посмел прикасаться к тому, что принадлежит МНЕ!

Он схватил Конхо за горло, прижимая его к перилам. В его глазах читалось чистое, ничем не разбавленное намерение убить.

Джухун, парализованный ужасом, на секунду застыл. Потом инстинкт заставил его действовать.

- Мартин, нет! - он бросился вперёд, пытаясь оттащить его. - Остановись!

В этот момент всё и произошло.

Мартин, ослеплённый яростью, резко дёрнулся, чтобы отбросить Джухуна, даже не глядя на него.
Его рука резко, с силой, толкнула Джухуна в грудь, чтобы отбросить, чтобы отделить от того места, где только что был Конхо.

Это был не преднамеренный удар. Это был грубый, импульсивный толчок, рождённый всепоглощающей яростью.

Но этого хватило.

Джухун, и без того ослабленный и морально разбитый, не удержал равновесия. Он пошатнулся, его пятки зацепились за неровность бетонного пола, и он полетел назад. Время замедлилось. Его голова с глухим стуком ударилась о выступающий металлический угол подоконника балкона.

Звук был ужасающе коротким и сухим.

Тело Джухуна обмякло и безжизненно сползло на пол, растекаясь в неестественной позе. На виске, у линии волос, тут же выступила алая, быстро растущая полоска крови.

Всё замерло.

Ярость на лице Мартина исчезла, смытая ледяной волной шока. Его рот приоткрылся, но не издал ни звука. Он смотрел на неподвижное тело, и в его глазах плескалось сначала недоумение, затем растущее, всепоглощающее осознание, и, наконец, чистый, животный ужас.

Но первым пришёл в себя Конхо.

- ДЖУХУН!

Его крик, полный настоящего, неподдельного отчаяния, пронзил тишину. Он забыл про собственную боль, про Мартина, про всё. Он просто рванулся вперёд и рухнул на колени рядом с Джухуном.

- Хён! Хён, очнись! Джухун! - его голос срывался на визг. Он тряс его за плечи, его пальцы дрожали, касаясь его бледного лица. - Пожалуйста, открой глаза! Смотри на меня! Нет, нет, нет...

Он плакал, слёзы текли по его лицу и капали на неподвижную щёку Джухуна. Он был в панике, в отчаянии, в таком шоке, что не мог думать ни о чём, кроме того, чтобы заставить его дышать, заставить его жить.

Это зрелище - Конхо, рыдающий над телом Джухуна, - стало тем зеркалом, в которое наконец-то посмотрел Мартин. И он увидел в нём не соперника, а последствия. Последствия своей одержимости. Своей слепой, уродливой любви.

Он медленно, как автомат, опустился на колени по другую сторону от Джухуна. Его руки повисли в воздухе, не решаясь прикоснуться.

Первый миг был пустотой. Абсолютной, оглушающей. Звук удара - тот самый, короткий и костяной - словно выжег в сознании Мартина всё. Он видел, как тело Джухуна обмякает и оседает на пол, но мозг отказывался воспринимать это как реальность. «Это сон. Это не может происходить наяву. Сейчас он встанет». В ушах стоял высокий, пронзительный звон, заглушающий всё. Его собственные пальцы онемели, стали чужими. Он не чувствовал ни пола под ногами, ни воздуха в лёгких. Только ледяную пустоту, стремительно расползающуюся изнутри.

Потом пустота начала заполняться. Первым пришёл страх. Не обычная боязнь, а первобытный, животный ужас, который сковал мышцы и выжег всё остальное. Он исходил из самой глубины его существа, из той самой пропасти, где жила его одержимость. «Я уничтожил его. Я сломал свою единственную ценность. Свою причину дышать». Этот страх был острее любой боли, физической или душевной. Он был экзистенциальным. Он был страхом перед небытием, которое наступало для него самого, потому что без Джухуна он был ничем. Ни пылью. Тенью.

Затем пришёл ужас - осознанный, конкретный, смотрящий на него изнутри через призму реальности. Он смотрел на кровь на виске Джухуна. Такую яркую, такую живую на его мёртвенной бледности. Он видел, как Конхо трясёт его, кричит его имя, а он не отвечает. И этот ужас был направлен на самого себя. «Это я. Мои руки. Моя ярость. Я это сделал». Каждый рыдающий всхлип Конхо, каждое неподвижное веко Джухуна были обвинительным приговором, который он читал самому себе. Он видел каждую деталь с пугающей, гиперреалистичной чёткостью: пыль на полу рядом с его щекой, дрожь в руках Конхо, как медленно расползается алое пятно по светлому бетону. Мир сузился до этой одной, ужасающей картины, и он был её автором.

И наконец, сквозь шок, страх и ужас, пробилось самое страшное - осознание. Оно пришло не как мысль, а как физическое ощущение ледяного ножа в груди. Оно разрезало его пополам, вскрывая гнойник правды, который он годами прятал даже от самого себя.

«Это не любовь».

Мысль была тихой, но от неё рухнула вся вселенная, которую он так тщательно выстраивал.

«Любовь не ломает. Любовь не причиняет такую боль. Любовь не оставляет синяков и крови на полу».

Он смотрел на Джухуна, и впервые видел не свою собственность, а человека. Хрупкого, живого, настоящего человека, которого он только что мог убить. Одержимость, которую он называл любовью, оказалась чудовищем, пожирающим всё на своём пути. И самое ужасное было в том, что, глядя на это неподвижное тело, он понимал - он готов был принять и это. Он готов был жить с этим чудовищем, лишь бы Джухун дышал. Даже если тому придётся дышать через боль. Даже если тому придётся жить в аду, который он для него создал.

В этом и была его трагедия. Даже прозрев, он не мог отпустить. Потому что без Джухуна не было ничего. Ни света, ни тьмы. Только пустота, которую он теперь ощущал каждой клеткой своего тела, стоя на коленях перед своим самым страшным кошмаром, который сам же и создал. И этот кошмар смотрел на него изнутри - его же собственными глазами.

- Я... - его голос был хриплым шёпотом, полным невыносимой боли. - Я не хотел...

Но слова застряли у него в горле. Они ничего не значили. Абсолютно. Потому что единственное, что имело значение сейчас, лежало между ними - хрупкое, разбитое, и, возможно, уходящее. И в этом миге ясности, купленной такой чудовищной ценой, Мартин, наконец, осознал всю глубину своей болезни.