Скрытые желания

Шок от случившегося повис в воздухе тяжелым, звенящим грузом. Казалось, само время остановилось, затаив дыхание вместе с обезумевшими от ужаса участниками группы.

Первым пришел в себя Сонхен. Его пронзительный, истеричный крик: «РЕБЯТА!» - разорвал ледяную тишину, сменившую зловещий стук. В следующее мгновение дверь на балкон распахнулась, и в проеме возникли испуганные лица Джеймса и Сонхена. Картина, открывшаяся их взорам, была сюрреалистичной и ужасающей: Конхо, бледный как полотно, с лицом, мокрым от слез, тряс за плечо безжизненно лежащего Джухуна, безудержно рыдая и умоляя его очнуться. А по другую сторону, на коленях, застыл Мартин. Его лицо было маской такого вселенского ужаса и отчаяния, что, казалось, он сам только что шагнул в небытие. В его широко раскрытых глазах бушевала буря из шока, непонимания и нарождающегося, всепоглощающего осознания содеянного.

- Что... что произошло?! - выдохнул Джеймс, его голос дрожал. Взгляд скользнул с бледного лица Джухуна на алое пятно, медленно расползающееся по бетону под его головой. Ледяная рука сжала его сердце.

- Он... он его толкнул! - закричал Конхо, срывающимся от слез голосом указывая на Мартина. - Он ударил его, и он упал!

Сонхен, не раздумывая, рванулся вперед. Он припал к Джухуну, два пальца дрожащей руки прижал к его шее в поисках пульса.
-Вызывайте скорую! Сейчас же! - скомандовал он, и в его обычно спокойном голосе звучала сталь, рожденная pure panic. - Джухун, держись, слышишь меня? Держись!

Джеймс, с лицом, потерявшим всякую краску, лихорадочно зашарил по карманам в поисках телефона. Его пальцы не слушались, он ронял аппарат, пока, наконец, не набрал роковой номер и не выпалил в трубку адрес, его речь была бессвязной и прерывистой.

Мартин все это время не шевелился. Он смотрел на Джухуна, и казалось, что он вот-вот рассыплется в прах. Его собственная вселенная, которую он с таким тщанием выстраивал годами, только что рухнула в одно мгновение, похоронив его самого под обломками. Внутри него царила пустота, более страшная, чем любая боль.

Больница: Томительное ожидание

Последующие часы слились в один сплошной кошмар. Приезд скорой, растерянные лица медиков, осторожные движения, когда Джухуна на щите уносили в машину. Поездка в больницу была безмолвной. Конхо, сжавшись в комок, смотрел в окно, по щекам его безостановочно текли слезы. Джеймс и Сонхен сидели, уставившись в пустоту, их лица были масками шока и неверия. Мартин ехал отдельно, в полном одиночестве, и стены его разума оглашал лишь один вопрос: «Как? Как я мог?»

Приемное отделение больницы встретило их ярким, бездушным светом и запахом антисептика. Время застыло. Они сидели на жестких пластиковых креслах в ожидании хоть какой-то вести, и каждая минута тянулась как вечность. Конхо, наконец, сломал молчание. Он подошел к Мартину, который сидел, сгорбившись, в самом углу, уставившись в пол.

- Доволен? - прошипел он, его голос хрипел от ненависти и unshed tears. - Доволен теперь? Ты добился своего? Он больше ни от кого не убежит. Никогда.

Мартин не ответил. Он даже не поднял на него взгляд. Эти слова были лишь эхом того, что кричало внутри него самого.

Наконец, появился врач. Его лицо было усталым и серьезным.
-У него тяжелая черепно-мозговая травма, - его слова падали, как камни. - Внутричерепное кровоизлияние. Мы готовим его к экстренной операции. Шансы... есть. Но ситуация крайне серьезная.

Операция длилась бесконечно. Когда Джухуна, наконец, перевели в палату интенсивной терапии, им разрешили видеть его лишь ненадолго, по одному. Он был бледен, как мрамор, его лицо почти терялось среди белых простыней. Тело было опутано трубками и проводами, а монитор мерно пищал, отсчитывая удары его сердца - слабый, но звук надежды.

Миг надежды и прощания

Прошли сутки. На вторые сутки, к немому изумлению врачей, состояние Джухуна стабилизировалось. Он не приходил в сознание, но критический период, казалось, был позади. Врач, с легким намеком на облегчение в голосе, сказал, что самое страшное, возможно, позади.

В палате воцарилась атмосфера осторожной, хрупкой надежды. Конхо впервые за двое суток уснул крепким, истощенным сном прямо на стуле в коридоре. Джеймс и Сонхен позволили себе выдохнуть и сходить поесть.

Мартин стоял у окна в палате, глядя на неподвижное лицо Джухуна. Врач сказал, что пациенты в коме могут слышать. И он говорил. Говорил тихо, бессвязно, изливая в тишину палаты всю свою боль, все свое раскаяние, всю свою уродливую, искалеченную любовь.

- Прости... - его голос был хриплым шепотом. - Прости меня, Джухун. Я... я не знал другого пути. Я не умел иначе. Ты был всем... и я разрушил тебя.

Он осторожно, как бы боясь осквернить его своим прикосновением, взял его руку в свою. Пальцы Джухуна были холодными и безжизненными.

- Я исправлюсь... - клятвенно прошептал он, и впервые за долгие годы по его щеке скатилась настоящая, невыдуманная слеза. - Я стану лучше. Только открой глаза. Дай мне шанс. Пожалуйста.

И в тот миг ему показалось - ему ПOKАЗАЛОСЬ - что пальцы в его руке дрогнули. Слабый, едва ощутимый трепет, похожий на попытку ответить на сжатие.

Сердце Мартина забилось с бешеной силой. Надежда, острая и болезненная, как удар ножа, пронзила его.

-Джухун? - он наклонился ближе, сжимая его ладонь крепче, пытаясь снова почувствовать тот отклик. - Джухун, ты слышишь меня?

Он не видел, как на мониторе, за его спиной, кривая сердечного ритма дрогнула, сделала несколько неровных, судорожных скачков, а затем начала неумолимо выравниваться, замедляясь. Тихий, ровный звук аппарата стал настойчивее, предупреждая о нарушении ритма.

Мартин чувствовал лишь ладонь в своей руке. Он сжимал ее все сильнее и сильнее, как утопающий - соломинку, впиваясь в эту иллюзию контакта, в этот последний, обманчивый шанс.

- Я люблю тебя, - выдохнул он, вкладывая в эти слова всю свою изуродованную душу. - Я всегда любил только тебя.

И в этот самый миг, пока его слова висели в воздухе, а его пальцы сжимали безжизненные пальцы Джухуна с силой, в которой смешались и отчаяние, и мольба, и вся его сущность, - ровный гудок монитора разрезал тишину палаты, превратившись в пронзительный, непрерывный звук уходящей жизни.

Сначала Мартин не понял. Он обернулся, раздраженный этим звуком, мешающим его моменту с Джухуном. Он увидел ровную зеленую линию на экране. Увидел, как в палату вбежала медсестра, ее лицо стало маской профессиональной собранности и сожаления. Она мягко, но настойчиво попыталась отодвинуть его.

Но Мартин не отпускал руку. Он сжимал ее с такой силой, что его кости, казалось, вот-вот треснут.

- Нет... - это был уже не шепот, а хриплый, животный стон. - НЕТ!

Он смотрел на лицо Джухуна. Ничего не изменилось. Он был все так же прекрасен и спокоен. Но в его чертах появилась неземная, окончательная умиротворенность. Того слабого трепета жизни, того напряжения, что всегда было в нем, даже во сне, - исчезло. Осталась лишь тишина. Вечная тишина.

И Мартин понял. Он понял, что только что стал свидетелем ухода. Он держал его руку, и чувствовал, как жизнь ускользает сквозь его пальцы, и был абсолютно бессилен остановить это.

Его крик, когда до него наконец дошла вся глубина потери, был настолько полным боли и отчаяния, что его услышали даже в самом дальнем конце коридора. Это был звук разрывающейся души. Звук окончательного и бесповоротного конца.

Когда непрерывный гудок монитора пронзил тишину палаты, время для Мартина распалось на «до» и «после». Мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до этого звука, который выжег в нем всё.

Он видел, как в палату ворвалась суета, как медсестра и подбежавший на крик врач заслонили собой Джухуна. Он слышал их голоса - сдавленные, профессионально-срочные, но для него они были просто фоновым шумом, лишенным смысла.

- Нет, - его собственный голос прозвучал глухо и неузнаваемо. Он не кричал. Он просто констатировал. - Нет.

Но когда врач накрыл простыней лицо Джухуна - этот белый саван, окончательный и бесповоротный, - что-то в Мартине порвалось.

- Нет... - его шёпот был поломанным и чужим. - Не смей.

Словно плотину прорвало. Из его горла вырвался не крик, а какой-то животный, надрывный рев, в котором смешались все его боль, ярость, отчаяние и невыносимая боль утраты. Он рванулся вперед, отшвырнув врача в сторону, и рухнул на колени у кровати.

- НЕТ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ДЖУХУН!

Его пальцы впились в плечи Джухуна сквозь простыню, тряся его, пытаясь вернуть, вернуть его обратно, вырвать из тех холодных объятий, в которые он его сам же и толкнул.

- Проснись! Слышишь меня? ПРОСНИСЬ!

Его голос срывался на хрип, на вопль. Слезы текли по его лицу ручьями, падая на белую ткань. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей агонии, которая разрывала его изнутри. Это была физическая боль, острее любого ножа, раскаленным докрасна железом выжигающая душу.

Его оттаскивали. Сильные руки врача и подоспевшего санитара пытались оторвать его от тела. Но Мартин, обезумевший от горя, был силен, как безумец. Он цеплялся за край кровати, за простыню, его крики становились все громче.

- ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! Я ДОЛЖЕН ЕГО РАЗБУДИТЬ! ОН ПРОСТО СПИТ

Он отшвырнул врача в сторону с силой, которую давало лишь чистое, животное отчаяние. Он рухнул на колени у кровати, его пальцы впились в плечи Джухуна, тряся его.

- Джухун! Проснись! Это не смешно! ПРОСНИСЬ!

Он стоял, дрожа всем телом, и смотрел на это белое покрывало. Весь его фанатизм, вся его одержимость, всё его «владение» рассыпались в прах перед лицом единственной, настоящей, неоспоримой власти - власти смерти.

Словно в трансе, он сделал шаг вперёд. Его рука, бесконечно усталая, дрожа, потянулась и откинула край простыни.

И он увидел его лицо. Бледное. Совершенно безмятежное. На нём не было ни боли, ни страха, ни той вечной настороженности, что была при жизни. Только покой. Тот самый покой, которого Мартин никогда не мог ему дать.

Это зрелище ранило сильнее любого крика.

Медленно, преодолевая дрожь, он наклонился. Его дыхание смешалось с тишиной, царившей вокруг. Он чувствовал ледяное дыхание небытия, исходящее от Джухуна.

- Я... я не могу... - прошептал он, его губы почти касались губ Джухуна. - Я не могу отпустить.

И он закрыл глаза.

Его поцелуй был не поцелуем жизни, не попыткой разбудить. Это был поцелуй прощания. Полный такой невыразимой, пронзительной нежности, на какую он только был способен. В нём не было страсти одержимости - лишь сокрушительная боль прощания, горькое раскаяние и осознание вечной потери.

Он чувствовал под своими губами холод. Холод, который прожигал его до самой души. Холод, который говорил ему яснее любых слов: его больше нет. Того, ради кого он дышал, ради кого сходил с ума, ради кого был готов на всё - больше не существовало.

В этом прикосновении он отдавал ему всё - свою изуродованную любовь, свою больную душу, своё покалеченное сердце. И получал в ответ лишь безмолвие и ледяной покой.

Когда он выпрямился, слёз больше не было. Они иссякли. Внутри него осталась лишь пустота - огромная, чёрная и бездонная. Он накрыл лицо Джухуна простыней, совершая этот последний, страшный ритуал.

Он стоял и смотрел на белую ткань, и знал, что только что похоронил не только Джухуна. Он похоронил и себя. И этот последний поцелуй, этот привкус смерти на его губах, будет с ним всегда. До самого конца. Станет его вечным проклятьем и единственным, что останется от его великой, уродливой, всепоглощающей любви.