Скрытые желания

Мартин сидел в углу полупустого бара, его пальцы медленно вращали бокал с виски. Лёд уже почти растаял, разбавляя золотистую жидкость водой, но он не делал ни глотка. Он просто смотрел в него, как в хрустальный шар, в котором видел лишь одно — лицо Джухуна.

«Он прав. Мой голос... он больше не мой».

Эти слова звенели в его голове, как навязчивый мотив, больнее любого прямого обвинения. Конхо кричал, злился — это было предсказуемо и легко парировалось. Но эта тихая, сломленная констатация факта от самого Джухуна... она пронзила его глубже любого ножа.

Его мысли текли мутным, отравленным потоком:

Почему? Почему он не понимает? Я отдаю ему всё. Каждую секунду своего времени, каждую мысль, каждую каплю своей силы. Я создаю для него идеальный, безопасный мир, где ему не о чем беспокоиться. Где его талант может сиять, не отвлекаясь на глупости. Где его красота принадлежит только мне, и никто не посмеет осквернить её своим взглядом.

Он отхлебнул виски. Жидкость обожгла горло, но не смогла согреть холод внутри.

Я — его стены. Его щит. А он... он видит в них тюрьму. Он слушает того дурака Конхо, который ничего не смыслет в настоящей преданности. Для него всё просто — улыбнись, подурачься, получи свою порцию дешёвого внимания. Он не знает, каково это — любить так сильно, что готов сжечь весь мир, лишь бы пламя не коснулось единственного драгоценного цветка.

Он с силой поставил бокал на столешницу, расплёскивая напиток. Его рука дрожала.

Он был таким прекрасным в лесу. В своём отчаянии. В своей боли. Такой чистый, настоящий. А сейчас... эти слова... это сомнение. Как яд. Он позволяет им отравлять то, что я для нас построил.

Лицо Мартина в отражении на полированной поверхности стола было искажено мукой. В его глазах не было раскаяния. Лишь горькая, несправедливая обида и леденящая душу решимость.

Хорошо. Если нежность, забота и полное самопожертвование не работают... Если он не ценит подаренный мной рай...

Он допил виски до дна, ощущая, как алкоголь притупляет остроту боли, но обнажает нечто более твёрдое и холодное в его душе.

Значит, мне нужно найти другой язык. Язык, который он поймёт без сомнений. Язык, на котором он не сможет лгать. Ни себе, ни мне.

Он откинул на спинку стула несколько купюр, даже не взглянув на сумму, и вышел из бара. Ночной воздух был холодным и трезвым. Он достал телефон и одним движением отправил сообщение Конхо. Короткое и не допускающее возражений: «Завтра в семь утра. Тренировочный зал. Будь там. Нам нужно поговорить о твоём месте в этой группе».

Затем он написал Джухуну. Его пальцы на секунду замерли над экраном, прежде чем вывести слова: «Жду дома. Нам нужно обсудить твой вокал. И твоё будущее».

Он убрал телефон в карман и пошёл по пустынным улицам, его тень, длинная и чёрная, растягивалась под фонарями. Нежность умерла в ту секунду, когда Джухун усомнился. Теперь её место заняло нечто иное. Нечто безжалостное, что не станет терпеть неповиновения. Любовь никуда не делась. Она просто сбросила свою бархатную оболочку и показала стальные клыки. И теперь ему предстояло вернуться домой и доказать Джухуну раз и навсегда, что голос, будущее и сама жизнь — всё это принадлежало ему. Только ему.

Мартин вернулся, когда Джухун уже лежал в постели, притворяясь спящим. Он слышал, как Мартин тихо разделся, как подошёл к его кровати и несколько минут просто стоял, глядя на него. Джухун замирал, стараясь дышать ровно, ожидая прикосновения, упрёка, чего угодно. Но прикосновения не последовало. Только тяжёлый, насыщенный взгляд. Потом Мартин отошёл и лёг на свою кровать.

Утро началось не с кофе. Не с привычного ритуала. Мартин молча собрался и вышел из комнаты, не взглянув на Джухуна. Такое игнорирование оказалось неожиданным и куда более болезненным, чем любая тирания. Это была не наказание молчанием — это было демонстративное отстранение. Словно Мартин выдернул из его мира невидимую ось, вокруг которой всё вращалось, и теперь всё пошатнулось.

На репетиции Мартин был холоден и безупречно профессионален. Он делал замечания всей группе, но ни одного — лично Джухуну. Когда Джухун ошибся в партии, Мартин даже не посмотрел в его сторону, просто сказал в пространство: «Снова, с такта тридцать два. Кто-то тянет ноту».

Это «кто-то» обожгло сильнее любого крика. Джухун почувствовал себя невидимкой. Призраком в собственном коллективе. Конхо несколько раз пытался поймать его взгляд, но Джухун отводил глаза. Он был парализован этой новой, ледяной реальностью.

Вечером он вернулся в их комнату. Мартин сидел за ноутбуком, изучая какие-то графики. Он не отреагировал на его приход.

— Мартин, — тихо позвал Джухун.

Ответа не последовало. Словно он не слышал. Словно его не существовало.

Позже, когда свет был погашен, Джухун не выдержал. Он сидел на своей кровати, обхватив колени, и говорил в темноту, зная, что Мартин не спит.

— Я... я не хотел тебя обидеть. Просто... этот голос... он правда был не мой. Он был пустым.

Молчание. Густое, как смола.

— Я не знаю, кто я без тебя, — его голос сорвался. Это была самая страшная правда, которую он мог признать. — Ты всегда говорил за меня. Думал за меня. И когда ты замолчал... внутри меня осталась только тишина.

Он слышал, как в соседней кровати перевернулись на другой бок. Но ответа снова не было.

— Просто... скажи что-нибудь. Кричи на меня. Прикасайся ко мне. Что угодно! Только не это!

В отчаянии он встал и подошёл к его кровати.

— Я понял, хорошо? Я ПОНЯЛ! — он почти кричал, слёзы текли по его лицу. — Ты нужен мне! Без тебя я никто! Я пустое место! Это то, что ты хотел услышать?!

Он рухнул на колени рядом с кроватью, его тело тряслось от рыданий. Он бил кулаком по матрасу, в отчаянии, в унижении, в осознании собственной полной зависимости.

И тогда, наконец, рука коснулась его волос. Медленно, почти нежно. Мартин не поворачивался к нему. Он просто лежал спиной и гладил его голову, как успокаивают не в меру разыгравшегося щенка.

— Тише, — прозвучал его голос в темноте. Бархатный, спокойный, полный абсолютной, безраздельной власти. — Всё в порядке. Я здесь.

Этих слов было достаточно. Волна облегчения, горького и унизительного, накрыла Джухуна с головой. Он прижался лбом к краю матраса, позволяя тому продолжать гладить его волосы.

— Ты мой, — прошептал Мартин, и это уже не было угрозой. Это было констатацией восстановленного порядка вещей. — И я твой. Больше никаких сомнений.

Джухун кивал, не в силах вымолвить ни слова. Он проиграл. Снова. Но на этот раз он проиграл не в борьбе, а в попытке существовать самостоятельно. И в этом поражении была странная, извращённая безопасность. Не нужно больше пытаться. Не нужно думать. Нужно просто позволить себя любить. И принадлежать.