Уют в четырёх стенах
Мартин внёс Джухуна в их комнату и опустил на кровать с той же бережностью, с какой кладут драгоценную реликвию. Он не зажёг верхний свет, лишь включил маленький ночник, отбрасывающий на стены мягкие оранжевые блики.
- Нужно переодеться, - тихо сказал Мартин, его пальцы уже расстёгивали пуговицы на грязной, куртке Джухуна. - Всё в пыли и... в крови.
Его движения были методичными, но теперь в них не было и тени агрессии. Он раздел Джухуна, словно ребёнка, снимая испачканную одежду и аккуратно складывая её в сторону. Затем принёс из ванной влажное тёплое полотенце и начал вытирать его тело. Прохладная ткань медленно скользила по шее, плечам, груди, смывая следы слёз, пота, крови и земли.
Джухун молчал, закрыв глаза. Он чувствовал, как дрожь понемногу покидает его тело, сменяясь странным, почти трансовым спокойствием. Боль в ноге теперь была просто далёким, приглушённым фоном.
Мартин снова обработал рану, наложив свежую, чистую повязку. Потом принёс большую чашку горячего куриного бульона.
- Пей, - мягко приказал он, поднося ложку к его губам. - Тебе нужны силы.
Джухун машинально открыл рот. Горячая жидкость обожгла горло, но это ощущение было живым и реальным, якорем, который возвращал его в настоящее. Он съел всё, что ему принёс Мартин, не произнося ни слова. Каждая ложка была актом капитуляции, молчаливым принятием этой новой реальности - реальности, где о нём полностью заботятся, где за него думают, где ему не нужно ничего решать.
Когда Джухун лёг, Мартин присел на край его кровати. Он не лёг спать сам. Он просто сидел, положив руку на одеяло рядом с телом Джухуна, и смотрел на него в свете ночника.
- Спи, - прошептал он. Его пальцы легонько коснулись пряди волос на лбу Джухуна. - Я буду здесь. Я всегда буду здесь.
И Джухун заснул. Не от усталости, а от полного эмоционального истощения. Он заснул под пристальным взглядом своего тюремщика и хранителя, под тяжёлым, сладким гнётом его безумной любви. И в этом сне не было ни побегов, ни страха. Была только тишина и всепоглощающее чувство, что борьба действительно окончена. Он нашёл свой покой. В аду, который для него построили. В аду, который он теперь называл домом.
Нежность Мартина была словно густой, сладкий сироп, в котором Джухун медленно тонул. Прошли дни. Его нога заживала, но каждая перевязка, каждое поднесенное Мартином блюдо, каждый поправленный им воротник оставляли невидимый шрам на его воле. Он существовал в полусне, где не нужно было думать, где все решения принимались за него. И в этом была ужасающая, отравляющая легкость.
Они были в студии звукозаписи вдвоем. Мартин стоял рядом, его рука лежала на спине Джухуна, пальцы слегка нажимали между лопатками, «помогая» ему держать осанку.
- Снова, - мягко сказал Мартин. - Ты берешь ноту слишком робко. Дай ей больше воздуха. Больше силы. Ты можешь это.
Джухун кивнул и попробовал снова. Его голос прозвучал громче, но в нем была надтреснутость, неуверенность.
- Лучше, - Мартин улыбнулся, и его глаза сияли гордостью. - Видишь? Я же знаю, что для тебя лучше.
Дверь в студию приоткрылась, и на пороге появился Конхо. Он держал в руках два стакана с соком. Его взгляд скользнул по руке Мартина на спине Джухуна, и его лицо помрачнело.
- Я... принес сок, - тихо сказал он.
- Спасибо, Конхо-я, - Джухун потянулся за стаканом, но Мартин был быстрее. Он взял оба стакана и поставил их на стол.
- Мы как раз закончили, - вежливо, но холодно произнес Мартин. - Джухуну нельзя холодное, у него голосовые связки должны быть в тепле. И вообще, он сегодня много работал, ему нужен отдых, а не сахар.
Конхо не уходил. Он смотрел прямо на Джухуна.
- Хён, - его голос дрогнул. - Ты в порядке?
- Конечно, в порядке, - ответил за него Мартин, его рука все так же лежала на спине Джухуна, словно приковывая его к месту. - Я всегда слежу за ним.
Конхо проигнорировал его и снова обратился к Джухуну:
- Ты же слышишь себя? Твой голос... он стал каким-то плоским. В нем нет жизни. Как будто ты... как будто ты просто выполняешь команды.
Мартин замер. Улыбка не сошла с его лица, но в его глазах вспыхнули опасные огоньки.
- Конхо, - его голос стал тише и оттого страшнее. - Твои непрофессиональные замечания только сбивают его с толку. Если ты не можешь помочь, не мешай.
- Я не мешаю! Я пытаюсь достучаться! - голос Конхо сорвался. Он смотрел на Джухуна, и в его глазах была настоящая боль. - Джухун-хён, очнись! Посмотри на себя! Ты как... как заводная кукла! Это неправильно! Так не должно быть!
Эти слова, как удар хлыста, заставили Джухуна вздрогнуть. Он посмотрел на Конхо - на его сжатые кулаки, на его искренние, полные отчаяния глаза. А потом посмотрел на руку Мартина на своей спине. И он вдруг с абсолютной, леденящей ясностью осознал: Конхо прав.
Он был куклой. Ухоженной, заботливо одетой и накормленной, но куклой. Его улыбка, его песни, его движения - все это дирижировалось волей Мартина.
- Уйди, Конхо, - тихо, но четко сказал Мартин. Его пальцы впились в плечо Джухуна. - Сейчас же.
Конхо посмотрел на Джухуна в последний раз, словно надеясь увидеть проблеск борьбы, но увидел лишь пустоту и смятение. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.
В студии воцарилась гробовая тишина. Рука Мартина наконец убралась с его спины.
- Он просто не понимает, - тихо произнес Мартин, глядя в пол. - Никто не понимает, то, что между нами... это нечто большее. Это связь. Глубже, чем просто дружба или работа.
Джухун молчал. Он подошел к столу и взял свой стакан с соком. Рука дрожала. Он поднес его к губам и сделал глоток. Холодная сладость обожгла горло, но на этот раз это ощущение было своим. Его собственным выбором.
- Он прав, - прошептал Джухун, не глядя на Мартина. - Мой голос... он больше не мой.
Он сказал это не как обвинение, а как факт. И в этих словах не было гнева. Была лишь глубокая, всепоглощающая скорбь по самому себе. По тому Джухуну, которым он был когда-то. И который, возможно, уже умер в том лесу, истекши кровью и волей, и был заменен этой бледной, послушной тенью.
Мартин не ответил. Он просто смотрел на него, и в его глазах плескалась буря - боль, ярость и та самая ужасающая любовь, что не могла смириться даже с малейшим проблеском неповиновения. Стены снова сдвигались. Но на этот раз Джухун, наконец, увидел их. И этот взгляд был первым, крошечным шагом из сладкого, душного плена обратно в реальность. Какой бы горькой она ни была.