Forestbound

«Самые одинокие люди — самые добрые. Самые печальные улыбаются ярче всех.»

— Робин Уильямс

Тёплый летний ветер мягко шевелил кроны, просеивая золотые лучи сквозь густую, насыщенно-зелёную листву. Лес был глубоким, полный тихих шорохов и густого аромата травы, влажной земли и смолы. Здесь, под зелёным сводом, время текло медленнее и всё веяло жизнью — её нарушали лишь редкая перекличка птиц да далёкое, ласковое журчание ручья.

Маленькая девочка, в простом льняном платье, ступала по мягкой подстилке из мха. Плетёная корзинка в её руках постепенно наполнялась — в ней уже лежали пучки душистых трав и несколько цветков, сорванных в прохладной тени деревьев. Мать шла впереди, время от времени останавливаясь и опускаясь на колени, чтобы показать дочери очередное растение.

— Это душица, — мягко сказала она, едва коснувшись стебля. — Успокаивает сердце. Запомни её запах.

Мелиса осторожно провела пальцами по бархатным листьям, вдохнула аромат и, помедлив, спросила:

— Но разве у нас нет такой же травы?

— Есть, — мать чуть улыбнулась, — но здесь она пахнет и растёт иначе.

Мать опустилась на колени у небольшой прогалины, где сквозь мягкую траву пробивались тонкие стебли с крошечными белыми цветами. Она аккуратно сорвала несколько стеблей, бережно укладывая их в корзинку, словно хрупкое сокровище.

— Эта трава здесь редкая, — тихо сказала она, словно делилась маленькой тайной. — В Асгарде её не найти, а помогает она от горячки.

Мелиса присела рядом, наблюдая за ловкими движениями матери, и вдруг, нахмурив брови, спросила:

— Мам... а правда, что мидгарцы... несчастные?

Мать замерла на миг, подняв взгляд.

— Кто тебе это сказал?

— Бабушка с дедушкой, — тихо призналась девочка. — Они говорили, что люди похожи на нас... только слабее. И живут меньше... поэтому они — жалкие.

Женщина покачала головой, всё так же осторожно отделяя стебли от земли.

— Нет, Мелиса, это не так, — сказала она спокойно, но с твёрдостью в голосе. — То, что они живут меньше нас, вовсе не делает их несчастными.

Она выпрямилась, посмотрела на дочь и в её глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Их жизнь короче, да, но потому каждая её минута для них ценнее. Они умеют радоваться мелочам, которых мы часто даже не замечаем. Иногда мне кажется, что в чём-то они богаче нас.

Мелиса нахмурилась, словно пытаясь уложить это в своей детской голове, и сжала в ладошке маленький пучок травы.

— Но... тогда почему бабушка и дедушка так говорят?

Мать тихо вздохнула и отвела взгляд на лес, где тени мягко колыхались в солнечных лучах.

— Потому что иногда взрослые забывают, что сила — не только в том, сколько лет ты проживёшь, — сказала она. — Настоящая сила бывает в сердце, в умении любить, в смелости... И мидгарцы это знают лучше многих.

Девочка кивнула и опустила взгляд на траву, лежащую в её ладони. Её маленькие пальцы невольно погладили  тонкие лепестки, будто в этом жесте было что-то утешительное. Она не до конца понимала всё, что сказала мать. Но в её голосе было столько уверенности и тепла, что спорить или сомневаться не хотелось.

Мать мягко улыбнулась, коснувшись ладонью плеча дочери, и поднялась, поправив ремень корзинки.

— Пойдём, нам ещё много собрать нужно, — сказала она и бросила взгляд в сторону, где за густыми ветвями угадывалась узкая тропинка.

Они двинулись дальше, и лес вокруг постепенно становился тише и глубже.

Лёгкий ветер шевелил верхушки деревьев, наполняя воздух запахом сырой земли и пряных трав. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, ложились на их лица золотыми пятнами. Впереди, за чередой стволов, тянулась зелёная даль.

***

Дождь глухо барабанил по крыше и стеклу, размывая очертания сада за окном. Сквозь тонкий серебристый занавес капель фигура стояла там — неподвижно, словно высеченная из камня. Силуэт Барнса был тёмным на фоне серого неба, плечи чуть опущены, волосы липли к лицу, а капли, стекали по скулам. Мелиса на мгновение задержала дыхание.

Зачем он стоит под этим ливнем?

Она отступила от окна, быстро прошла к двери, сняла со стены старый зонтик и, не раздумывая, вышла.

Холодный воздух сразу обдал лицо, а запах мокрой земли и густой хвои хлестнул в лёгкие. Гравий под ногами хрустел приглушённо, утопая в воде. Она вышла на задний двор, раскрыла зонт и направилась к нему.

— Если будешь стоять так дальше, простудишься.

Он повернул голову, и в его взгляде мелькнуло что-то, что трудно было прочитать — усталость, задумчивость, печаль. Капли с его волос падали на плечи, будто он и не замечал их.

— Я не могу заболеть, — тихо ответил он. В этом тоне не было ни бравады, ни иронии — лишь сухой факт, произнесённый с оттенком отстранённости.

Мелиса пододвинула зонт так, чтобы он прикрывал и его тоже, стоя теперь совсем близко. Ливень всё ещё стучал по куполу, но над ними образовался маленький островок сухости и тепла.

Девушка выдохнула, подняв на него взгляд снизу вверх.

— Пойдём в дом, — её голос звучал мягко, но в нём не было места для возражений.

Он не ответил — лишь чуть опустил взгляд, словно взвешивая что-то, и сделал шаг вперёд. Она развернулась, держа зонт так, чтобы он полностью прикрывал его плечи, и они пошли рядом, под приглушённый барабан дождя.

Зонт был слишком мал для двоих — это ощущалось в каждом шаге, в каждом движении. Ему приходилось склонять голову, чтобы не задевать край. Ей же — почти прижиматься к его боку, иначе дождь безжалостно заливал бы плечи. Капли с глухим стуком обрушивались сверху, скатывались по краям плотной ткани и падали к их ногам, превращая землю в вязкую жижу.

Мелиса слышала его дыхание — тяжёлое, неровное, словно сам дождь глушил воздух в его груди. Она наклонила зонт ещё ближе к нему, и теперь её собственное плечо оказалось под ледяным дождём.

Наконец они добрались до крыльца. Под навесом было чуть суше, и Мелиса закрыла зонт и встряхнула его — тяжёлые капли сорвались вниз и с глухим стуком ударились о доски пола. Она обернулась: его волосы липли тёмными прядями к вискам и щеке, а на плечах мокрая ткань мерцала в тусклом свете. Он молча поднял на неё глаза — взгляд спокойный, но усталый.

— Заходи, — сказала она и распахнула дверь.

Они вошли внутрь, и дверь мягко захлопнулась за их спинами, оставив шум дождя позади. В доме было тихо и тепло, в воздухе держался запах сухих трав и древесины. Мелиса обернулась и задержала взгляд на Баки: он будто не замечал ни холода, ни тяжести мокрой одежды.

— Ты весь промок, — тихо сказала она, скорее с заботой, чем в укор.

Мелиса провела его вглубь коридора. Под их шагами тихо поскрипывал деревянный пол. Она остановилась возле первой двери справа и приоткрыла её.

— Это твоя комната. В гостиной Роджерс оставил сумку с твоими вещами. Можешь взять её и переодеться в сухую одежду.

Внутри стояла простая кровать, небольшой комод и окно, выходившее на лес.

— А там, — кивнула Мелиса на соседнюю дверь, — ванная.

Баки задержал на ней взгляд, а потом перевёл его к своей комнате. В коридоре повисла короткая тишина. Мелиса чуть повела плечом, словно пытаясь стряхнуть с себя повисшую в коридоре тишину. Её смущала эта сильная, почти непроницаемая молчаливость Баки: он словно растворялся в ней, но при этом не становился менее заметным.

— Тебе бы стоило принять горячий душ, — наконец сказала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, но забота всё равно прорвалась в нём. — Так будет лучше.

Он не ответил, лишь едва заметно качнул головой, будто обдумывал, стоит ли соглашаться. Мелиса опустила взгляд, пряча внезапное волнение, и добавила чуть тише:

— Ты ведь промок насквозь... а ведь от простуды никто не застрахован.

В голове мелькнула мысль: ей всё ещё трудно было поверить, что он не может заболеть. Все так или иначе болеют: обычные люди, создания других миров, даже асгарцы, несмотря на их выносливость. Почему же он должен быть исключением?

Баки слегка приподнял подбородок и коротко кивнул её словам. В уголках губ появилась лёгкая усмешка — почти незаметная, но от этого ещё более неуловимая. Словно его и правда забавляла её забота о простуде, которой у него не могло быть.

Он ничего не сказал, только задержался на мгновение, а затем шагнул к двери своей комнаты. Его шаги были почти бесшумны, но фигура оставалась ощутимо весомой, словно занимала больше пространства, чем позволяли стены узкого коридора.

Когда за его спиной закрылась дверь, Мелиса тихо выдохнула. Она провела ладонью по волосам, будто стряхивая с себя остатки напряжения. Затем развернулась и пошла в сторону кухни. Кухня встретила привычным уютом: аккуратно расставленные баночки с травами и лёгкий запах сухой мяты. В окне тихо мерцали капли дождя, и дом казался почти отрезанным от всего остального мира.

Она подошла к буфету и раскрыла дверцу, пробегая взглядом по полкам. Мысли на миг вернулись к Баки: каким он вошёл из дождя, каким стоял в коридоре — весь промокший. И при этом будто не замечал холода. И всё же... Она покачала головой, открывая ящик с овощами. Заболеть он не может.

Не может... А вдруг?

Мелиса усмехнулась своим мыслям — и всё же потянулась за корзиной с картофелем. На кухне всё стало проще: работа руками отвлекала, возвращала ясность. Она ловко чистила клубни, слушая, как нож скользит по их поверхности. Затем поставила на плиту кастрюлю с водой. Когда вода в кастрюле закипела, Мелиса опустила в неё овощи.

Аромат супа перемешивался с запахом трав, и кухня наполнялась мягким, уютным теплом. Мелиса сняла кастрюлю с огня и осторожно разлила густой суп по глубоким тарелкам. Она привычно расставила тарелки на стол и положила рядом ломтики свежего хлеба.

Она только убрала выбившуюся прядь за ухо, как услышала уверенные шаги. Дверь в кухню приоткрылась, и в проёме появился Баки. Он был уже в сухой одежде — тёмная простая кофта и таких же штанах. Мокрые волосы падали на лоб, и отдельные пряди блестели в свете лампы.

Он задержался у входа, словно оценивая обстановку. Его взгляд скользнул по кухне, задержался на ней — быстрый, будто невзначай, и вернулся к столу. Ни тени эмоций на лице, только привычная собранность, словно он всегда держал внутреннюю дистанцию.

— Садись, — спокойно сказала Мелиса, не поднимая взгляда, пододвигая к краю стола тарелку с хлебом.

Барнс не ответил сразу. Сделал пару шагов — тихо, размеренно, так, что половицы даже не скрипнули, и опустился на стул. Движение было простым, но в нём читалась выученная осторожность. Он сел так, чтобы видеть дверь, и положил руки на стол — не сжимая пальцы, но и не позволяя им расслабиться.

Мелиса села напротив, стараясь, чтобы её движения были естественными, без лишней суеты. Кухня словно стала меньше, воздух плотнее, когда они оказались по разные стороны стола.

Она пододвинула к нему тарелку с горячим супом, от которого всё ещё поднимался тонкий пар.

— Ешь, — коротко сказала она, чуть мягче, чем прежде.

Баки бросил на неё быстрый взгляд, словно пытаясь прочитать её мотивы, и только потом взял ложку. Попробовал суп, жевал медленно, как будто оценивая его на вкус.

— Вкусно, — коротко произнёс он. Голос ровный, без эмоций, но в этом слове слышалось не отторжение, а скорее осторожное признание.

Мелиса лишь кивнула и взяла свою ложку. Несколько секунд за столом стояла тишина, нарушаемая лишь негромким звоном ложек о керамику. Она старалась не смотреть на него слишком откровенно, хотя ощущала его взгляд — редкий, но ощутимый, словно он проверял каждое её движение.

Девушка опустила взгляд на свою тарелку, но краем глаза заметила странную деталь. Баки ел, не сняв перчаток. Чёрная кожа плотно обтягивала пальцы — гладкая, без лишних деталей. Она только сейчас поняла, что с момента их первой встречи он не показывал рук. Ни разу.

— Ты всегда в перчатках?

Баки поднял взгляд. Долгий, пристальный, без намёка на улыбку. Похоже, он взвешивал ответ.

— Иногда, — коротко бросил он,.

— Зачем? — вопрос сорвался прежде, чем она успела обдумать его. Голос вышел мягким, без нажима, но в тишине прозвучал отчётливо.

Он медленно отодвинул тарелку, облокотился локтями о край стола. На мгновение взгляд стал жёстче — будто она задела то, чего лучше не трогать.

— Неважно, — тихо сказал он, с тяжестью, что будто давила изнутри, и вновь уткнулся взглядом в суп.

Баки ел молча, сосредоточенно, как будто вкус пищи был для него чем-то второстепенным. Мелиса изредка бросала украдкой взгляды в его сторону, но не решалась больше заговорить. Чувствовалось, что границы, которые он выставил, трогать пока нельзя.

Наконец, он отложил ложку, аккуратно поставил тарелку на середину стола. Мелиса уже открыла рот, чтобы что-то сказать — хотя бы поблагодарить за компанию, но он поднялся слишком быстро.

— Спасибо за еду, — произнёс он негромко, не глядя на неё. Голос был ровным, но за этой спокойной оболочкой чувствовалась сдержанность — словно каждое слово проходило через невидимую преграду.

Мелиса лишь кивнула. Слова хотели сорваться с губ, но так и не нашли пути наружу. Баки задержался на мгновение у дверного проёма, будто хотел что-то добавить, но, не найдя нужных слов, просто развернулся и вышел.

Тишина снова окутала кухню. Мелиса осталась сидеть, прислушиваясь к тиканью старых часов на стене. В мыслях она твёрдо отметила: сегодня начнёт. Папка Стива не будет ждать, как и её решение помочь ему, каким бы непростым оно ни оказалось.