Моя соседка сладкоежка!

Утро прошло спокойно.
Слишком спокойно.

Мэнди сидела на подоконнике, пила чай и смотрела, как на улице люди торопятся куда-то, будто им есть куда быстрее, чем ей.
Честер был где-то в комнате — шуршал, что-то искал, бурчал себе под нос.

И всё было нормально.
Тепло.
Уютно.

Но теперь в голову вцепилась одна, маленькая, мерзкая мысль:

«А что если я ему нравлюсь?»

Она сразу же фыркнула.

Ну и что? Нравлюсь. Или нет. Какая разница?

Но разница была.

Потому что если нравится, а она тоже… то это становится реальным.
А если не нравится — а она уже привязалась… это будет больно.

Слишком знакомо.

Она втянула воздух, отгоняя ком в горле.
Только не снова думать об этом. Только не опять.

—

Честер в этот момент, ничего не подозревая, вывалился из своей комнаты со стопкой белья на руках.

— Мэнди, скажи честно, я способен случайно убить стиральную машину?

Она подняла бровь:

— Что ты сделал?

— Я… хм… мог положить в неё… слишком много порошка.

— Насколько много?

— …ну… скажем так… пена сейчас выглядит как демон из ванны, который хочет нас проглотить.

Мэнди, не выдержав, рассмеялась.
И это был первый искренний, лёгкий, солнечный смех за весь день.

— Господи, Честер, ты реально ребёнок.

— А ты всё равно с этим живёшь. Сочувствую.

— Да иди ты.

Он ухмыльнулся, но мягче, чем обычно.
Почти нежно.

Вот это и было проблемой.
Эта мягкость.
Не демонстративная.
Не наигранная.
А такая… настоящая.

И Мэнди почувствовала, как сердце снова сделало тот странный резкий удар.

Стоп.

Она отвернулась, делая вид, что смотрит на кружку.

Не начинай.
Не думай.
Не чувствуй слишком много.

Но мысли пришли сами:

А если он тоже?
А если я не одна, кто путается?
А если это всё взаимно?
И если да… что тогда?

—

Днём они сидели в гостиной:
Мэнди работала, Честер что-то рисовал в блокноте.

Он иногда поднимал голову, смотрел на неё и улыбался как будто просто так.
А она ловила эти взгляды и делала вид, что ничего не замечает.

Но внутри:

Зачем ты так смотришь?
Ты просто так?
Или… нет?

—

Вечером она пошла на кухню налить воды.
Честер уже стоял у холодильника, пил прямо из бутылки.

Она остановилась рядом.
Не касаясь.
Просто близко.

Тишина стала плотной.

— Слушай, — сказала она, не глядя на него. — А почему ты… ну… такой со мной?

— Такой — это какой? — он нахмурился легко.

— Ну… — она искала слова, которые не выдадут слишком много. — Ты заботишься. Шутишь. Готовишь. Следишь, чтобы я нормально ела. Это не просто… «сосед».

Он посмотрел на неё дольше, чем обычно.

— Потому что ты мне нравишься.

Воздух в лёгких у неё пропал.

На секунду.

На вдох.
Не на признание любви — нет, он сказал это так просто, как будто говорит «мне нравится этот плед».

Но именно в этом и было самое опасное.

— Я имею в виду… — он продолжил, чуть почесав шею, будто не знал, как сформулировать. — Мне с тобой… спокойно. Весело. Как будто… правильно. Понятно?

Она смотрела.
Молча.

Внутри всё поднялось и закружилось.

А значит… я не одна?

Но сказать это вслух — было страшно.
Слишком страшно.

Поэтому она сделала то, что делала всегда, когда не знала, что чувствовать.

Хмыкнула.

— Ты странный.

Честер улыбнулся, но глаза были мягкие.

— А ты привыкнешь.

Она коротко кивнула.

— Возможно.

И вышла из кухни.

А внутри было:

Боже.
Он мне нравится.
И я ему.
И что мне теперь с этим делать?

Отлично. Тогда Глава 20 будет о том, что Мэнди НЕ позволила себе поверить сразу.
Она рационализирует, уговаривает себя, что Честер просто прикалывается, потому что такой у него характер, и никакой романтики он не вкладывал.

Но при этом — она всё равно чувствует, даже если делает вид, что нет.

Следующее утро было отвратительно обычным.

Мэнди проснулась от того, что кот решил пройтись по её спине, как по сцене карьеры.
Она простонала, уткнулась в подушку и попыталась ещё хоть пять минут не существовать.

Но мозг такой:

«Он сказал, что ты ему нравишься.»

Она приподнялась и закатила глаза.

— Да пошёл ты, мозг.
Это он всем так говорит.

Она встала, натянула худи, вышла на кухню.
Честер сидел там, растрёпанный, с кружкой кофе, и выглядел… спокойно. Нормально. Как всегда.

— Утро, Мэндяш. — сказал он, зевая.

— Угу. — буркнула она.

Он, не особо думая, поставил перед ней вторую кружку.

Её.

Стоп. Он запомнил, как она пьёт.
Сколько сахара.
Какая кружка её любимая.

Мэнди, не ведись. НЕ ВЕДИСЬ.

Она взяла кружку, отпила и с самым серьёзным лицом сказала:

— Если ты ещё раз зальёшь в чай больше сахара, чем положено, я тебе в подушку горчицу запихаю.

— Оу, романтика с утра. — усмехнулся он.

— Да иди ты.

Она должна была быть злее.
Но не получалось.
Эта бытовая теплота липла к ней, и отлепить было тяжело.

---

Днём она сидела за ноутбуком, пытаясь работать.
Но каждая фраза в голове сводилась к одному:

«Он нравится тебе. И сказал, что ты нравишься ему.»
«Это не шутка?»
«Нет, это ШУТКА. Он шутник. Придурок. Провокатор. Он мог сказать это, чтобы я покраснела!»
«Но ты же покраснела.»

Она ударила лбом по столу.

— Ах ты ж бляяядь… — прошипела тихо.

Честер из гостиной:

— Ты там что, битву проиграла?

— Да, с собственными мозгами.

— И кто победил?

— Дебилы.

— А, ну тогда ты дома.

Она не удержалась и громко хрюкнула от смеха.

---

Вечером она решила:

Окей. Пошёл он. Я тоже могу играть.

Мэнди зашла к нему в комнату, даже не постучав.

— Слушай, Честер.

— Чего?

— Если ты думаешь, что можешь меня очаровать вот этой вот своей хуйнёй, — она картинно помахала рукой, указывая на него целиком, — то ты ошибаешься.

— Этой хуйнёй? — он указал на себя, как будто удивлён. — Ты сейчас про мою божественную харизму, сексуальность и несравнимый стиль жизни?

— Нет. Про твою тупую рожу.

Он приложил руку к груди, делая вид, что смертельно ранен.

— Оу, удар ниже пояса… Вот так ты со мной после всего, что мы пережили вместе? После пены, кота, блёсток и рыбы?

— Именно. — она фыркнула. — Комплиментами меня не обведёшь, шутник хуев.

Он прищурился.

— То есть… Если я скажу, что ты красивая…

— Я скажу, что у тебя вкус говна.

— Если я скажу, что мне нравится, как ты смеёшься…

— Я скажу, что ты дебил.

— А если я скажу, что мне с тобой спокойно?

Она зависла.

Тишина.

Горло сжалось.

Он сказал это… опять.

Но не давил.
Не ждал ответа.
Просто сказал — и смотрел. Мягко. Непритворно.

Мэнди отвела взгляд.

— Тогда… я скажу… что ты несвоевременный мудак.

Он усмехнулся тихо, без остроты.

— Это уже лучше, чем «иди нахуй». Прогресс.

Она вдохнула.

— Не думай… что я поверю тебе вот так просто.

— Знаю.

— И не думай, что я пойму, что ты… ну… — она замахала руками, как будто пытаясь поймать словами чувство. — Серьёзный.

— Я и сам не знаю, насколько это серьёзно. — честно признал он. — Но то, что я не притворяюсь — я знаю точно.

Она посмотрела на него.

Долго.

И впервые за всё время — не убегала от взгляда.

— Угу. — сказала тихо.

И вышла.

---

В комнате, закрыв дверь, она села на кровать, закуталась в одеяло и прошептала в подушку:

— Ну и что мне, блин, теперь с этим делать…

Кот улёгся рядом.

Как будто говорил: ну ты и дурочка, конечно.

Она ткнула его в бок.

— Заткнись.

И тут в голове у неё проскользнула паническая мысль:
«Нееет, Мэнди, ты что, влюбилась!?»
От самого факта этого осознания — и раздражения на себя за него — она инстинктивно схватила подушку и шлёпнула Честера ею по плечу.

— Ай! За что, Мэндюш?! Что я сделал-то?! — возмутился Честер, потирая плечо.
Мэнди только закатила глаза и, всё ещё краснея, буркнула:
— Родился.