Тени Албании

Адель

Три месяца. Я научилась считать дни не по календарю, а по тому, сколько раз за сутки мне удаётся не думать о Зейне. Получается редко.

Тина и Лана не оставляли меня одну — приходили каждый день, готовили чай с имбирём и лимоном, будто я заболела. И в каком-то смысле так и было: я болела разлукой, болью, неразрешимым вопросом «а что, если?».

Однажды утром я услышала звонок в дверь. На пороге стояли мама и папа — вернулись из командировки. Они редко бывали дома, когда я росла: всё время в разъездах, в работе. Меня воспитывала бабушка, и только она по-настоящему понимала меня.

— Адель, что это за вид? — сразу начала мама, окинув меня критическим взглядом. — Волосы растрёпаны, свитер мятый, на лице никаких признаков уходовой косметики. Ты же знаешь, как важно следить за собой.

— Мам, я рада вас видеть, — я попыталась улыбнуться, но вышло криво.

— Пойдём на кухню, — папа положил руку мне на плечо. — Расскажешь, что случилось. Мы же видим, что ты не в порядке.

Мы сели за стол. Мама тут же поправила салфетку, проверила, ровно ли стоят чашки. Бабушка, сидевшая рядом со мной, незаметно сжала мою руку под столом — её молчаливая поддержка.

— Всё нормально, просто... устала, — пробормотала я.

— Устала? — переспросила мама. — От чего? Ты же целыми днями сидишь дома. Тебе нужно найти занятие, записаться куда-нибудь. В твоём возрасте я уже работала в крупной компании!

— Дорогая, дай ей время, — мягко вмешалась бабушка. — Не всё решается расписанием и планами.

Мама вздохнула, но промолчала.

Позже, когда родители ушли разбирать вещи, бабушка присела рядом со мной на диван.

— Расскажи мне, милая, — тихо попросила она. — Что произошло?

И я не выдержала. Слова полились потоком — о Зейне, о том дне, когда он всё рассказал, о боли, которая не проходит, о сомнениях, терзающих меня каждую ночь.

Бабушка слушала, не перебивая, гладила меня по волосам, как в детстве.

— Знаешь, — сказала она, когда я замолчала, — любовь — это не только радость. Иногда она ранит. Но если она настоящая, то найдёт способ вернуться. Верь в это.

Я прижалась к ней, вдыхая знакомый запах лаванды от её платья. Только с бабушкой я могла быть собой — без масок, без правил, без страха осуждения.

На следующий день мама снова взялась за своё:

— Адель, ты должна взять себя в руки. Посмотри, как ты выглядишь: круги под глазами, похудела. Давай я запишу тебя на курсы, найду тебе хобби...

— Мам, пожалуйста, — перебила я. — Просто... просто будь рядом. Без советов. Хорошо?

Она замерла на мгновение, потом неловко обняла меня.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Мы будем рядом.

В тот же вечер папа зашёл ко мне в комнату. Он редко говорил о чувствах, всегда был сдержан, но сейчас сел рядом и сказал:

— Я не знаю, что у тебя произошло. Но если хочешь поговорить — я здесь. И мы с мамой... мы не всегда умеем это показывать, но мы тебя любим. Очень.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Спасибо, пап.

Он похлопал меня по плечу и вышел. А я осталась сидеть, глядя в окно. Впервые за эти три месяца я почувствовала, что не одна. Что у меня есть люди, которые готовы принять мою боль, не пытаясь сразу её исправить.

Тина заглянула через час с коробкой мороженого и фильмом:

— Ну что, готова к сеансу терапии смехом? — улыбнулась она.

Лана появилась следом с пледом и двумя кружками горячего шоколада.

— Мы тут подумали, — сказала она, — может, сегодня не до смеха, но до шоколада — точно.

Я улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему. Не для вида, не через силу, а потому что почувствовала: я не одна. И, может быть, однажды боль отступит настолько, что я смогу дышать полной грудью. А пока... пока у меня есть они. И это уже немало.

---

Зейн

Три месяца. Три чёртовых месяца без неё.

Я думал, что поступил правильно. Оградил её от своей тьмы, от грязи, в которой живу. Но почему тогда это чувство — будто вырвал из груди сердце и оставил кровоточить?

Спать получается урывками — несколько часов в сутки, не больше. Сны о ней не дают покоя, крутятся в голове, как заезженная пластинка. Большую часть времени провожу в тренировочном зале. Бью грушу до тех пор, пока руки не начинают кровоточить, пока пот не заливает глаза, пока боль в мышцах не заглушает ту, что внутри. Но она не уходит. Ни на секунду.

Смотрю в зеркало — и не узнаю себя. Взгляд стал жёстче, в нём больше холода, чем когда-либо. Я стал злее, резче в словах и действиях. Люди вокруг стараются не попадаться мне на глаза. Только Джафар держится рядом, хотя я вижу — ему больно смотреть на то, во что я превратился.

— Босс, — говорит он однажды, стоя в дверях зала. — Вы себя убиваете.

— Разве это не очевидно? — хрипло смеюсь я. — Но не так быстро, как хотелось бы.

Он молчит, потом тихо добавляет:

— По вашим указаниям за Адель сохраняется наблюдение. Никаких угроз не выявлено. Вчера она гуляла в парке с подругами.

На мгновение я замираю. Вышла из дома. В груди что-то сжимается — то ли боль, то ли облегчение.

— Хорошо, — киваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Так и должно быть. Безопасность — главное.

Подхожу к окну. Город раскинулся внизу — такой же опасный, такой же жестокий, как и я. Но теперь он кажется пустым. Без неё.

Джафар делает шаг ближе:

— Может, стоит дать ей знать, что вы... что вы думаете о ней? Всего пара слов. Просто чтобы она знала.

— Нет, — отрезаю я. — Я сделал выбор. И он был правильным. Ей лучше без меня. Без всего этого.

Он вздыхает, но не спорит. Просто кивает и отходит к стене, ожидая дальнейших указаний.

Я снова смотрю в окно. Вспоминаю её глаза — полные надежды, потом страха, потом боли. Как она прошептала: «Я... я хочу уехать».

«Прости, Ангел», — я сжимал кулаки до побеления костяшек. — «Я хотел сделать лучше. Оградить тебя от всего, от всего, что я есть. Но, кажется, просто сломал нас обоих».

В кармане вибрирует телефон — очередное уведомление от моих людей. Не открываю. Не сейчас. Знаю, что там: «Маршрут пройден без инцидентов», «Объект в зоне видимости», «Угрозы не зафиксированы».

Это всё, что мне нужно. Пусть она живёт. Пусть улыбается по-настоящему. Пусть забудет меня.

Даже если для меня это значит — учиться жить в мире, где её нет рядом.